А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 34)

   Глава шестнадцатая

   Утром Джонсон связался со штабом по рации. Пришел сообщить Сесару и Белосельцеву:
   – Начальник разведки информирует о напряженности на дорогах. Замечено перемещение банд из глубинной сельвы к коммуникациям и населенным пунктам. Авиация засекла группы «мискитос» на каноэ в районе Рио-Вава, как раз на нашем маршруте. Нам предлагают воздержаться сегодня от выезда. Провести несколько дней в Васпаме. Выношу это предложение на ваш суд.
   Солдаты волокли на кольях закопченную кастрюлю с водой. Наряд в пятнистых мундирах устало возвращался в казарму. Сержант подошел к билу и шкворнем ударил, гулко, тягуче, выколачивая медлительные, ноющие звуки. И мысль, что придется жить среди этих унылых, разрывающих сердце звучаний, в то время как близко – всего день пути – поджидает его она, его милая, ненаглядная, и уже вечером он услышит ее смех, будет пить с ней вино, а потом вся ночь в Каса-Бланка, шум океана, душистый, дующий с веранды ветер – конечно, в дорогу, немедленно.
   – Друзья, надо ехать. Банды «мискитос» то и дело выходят к дорогам, такая уж у них привычка, не могут иначе. У нас три машины, огневая мощь. Мой «галиль» проложит путь к океану. Есть такая песня в России: «Штыком и гранатой пробились ребята…» Ребята – это мы! Надо ехать!
   Сесар думал, переступая огромными бутсами. Джонсон, строгий, чернолицый, с фарфоровыми белками, в которых лопнули кровяные сосудики, был готов к любому решению. Белосельцев понимал, что понуждает их к риску. Но разве не риском была их дорога сюда, мимо липкого пятна на обочине, где погиб инженер-разведчик? Не риском было идти по болоту среди шипящих разрывов? Или сидеть у окопа с гнилой горячей водой, где плавала желтобрюхая дохлая тварь? Зато вечером они скинут вонючие замызганные одежды, встанут под прохладный шелестящий душ, пойдут в ресторан и поужинают не этой пресной проклятой фасолью, а креветками в молоке, отмечая возвращение стаканом «Флор де Канья», и Росалия будет смотреть на Сесара обожающими, влажными, как у оленя, глазами, и Валентина станет тихо, счастливо смеяться, подымая удивленно золотистые брови.
   – Едем, – сказал Сесар, согласившись со всеми его невысказанными доводами.
   – Тогда садимся в желтую хвостовую машину, – сказал Джонсон. – Если их разведчики следили за нами, они подумают, что мы в головной. А мы поедем в желтой, последней.
   Три их «Тойоты» мчались в соснах, упруго взлетая на холмы, прорезая болотистые низины. Белосельцев в нервной радости, притянув к себе «галиль», зорко всматривался в мелькание дымчатых сосен. Почти желал появления вон на том срезанном песчаном кювете, вон из тех фиолетовых зарослей вереска краснолицего индейца с винтовкой. Знал, с ними ничего не случится, пуля их не коснется, а только прибавит гонке остроты и азарта. Этим призывом он не дразнил, не искушал судьбу – просто знал, что с ним ничего не случится. Валентина ждет его за лесами, болотами, думает о нем, охраняет. Видит его улыбку на искусанном комарами лице, его поцарапанную руку, сжимающую автомат, три разноцветные «Тойоты», волнообразно бегущие в холмах. И «мискитос», спешащие к дороге, не поспевают, блуждают в болотах, путаются в дюнах, а когда припадают к прицелу – только облачко бензиновой гари да свежий рубчатый след на песке от их желтой «Тойоты».
   Так и мчались весь день под теплым шелестящим дождем, мочившим среди сосняков и пряных болот каких-то незадачливых, не успевавших к засаде индейцев. Под вечер подкатили к последним холмам, за которыми находился военный лагерь, а там и Пуэрто-Кабесас. Чувство миновавшей опасности, окончание изнурительной дороги охватило их одновременно, как опьянение после выпитых натощак стаканов.
   – Джонсон, вы гнали всю дорогу так, что не давали индейцам прицелиться. Это нечестно. Они будут жаловаться субкоманданте! – Белосельцев любил этого чернокожего сандиниста, разделившего с ним неудобства опасной поездки. – К тому же вы так часто пересаживали нас из «Тойоты» в «Тойоту», что у них, у бедняжек, зарябило в глазах. Это не по правилам, не по-мискитски!
   – Виктор, я торопился, потому что мне было страшно, – смеялся в ответ Джонсон. – Вы держали гранату между колен, на самом опасном месте. Я думал, не дай бог, она у вас там взорвется! Что скажет начальство! Что скажут девушки Пуэрто-Кабесас!
   – Ни слова о гранатах! – говорил ему Белосельцев. – Только о девушках!
   Взлетев на холмы, решили остановиться и пострелять из «галиля». Отправили головные машины в военный лагерь, чтобы стрельба не всполошила дозорных, а сами отыскали старую автомобильную шину и лежа, откинув сошки, били по ней из автомата. Бегали, считали пробоины. Укладываясь грудью на теплую мокрую землю, посылая в сумерки твердые резкие очереди, Белосельцев радовался, что их путь завершен, они вырвались из «треугольника красных дорог» и их забава, их салют – в честь окончания пути.
   Въехали в Пуэрто-Кабесас в темноте, когда окна закраснелись светом, и в маленьких кабачках, в синем полумраке играла музыка и на малиновых углях жарилось и дымилось мясо. Толпа на улицах была густая, темно-накаленная, после дневного жара хотела наслаждаться, любить. Клубилась у мигающих дверей кинотеатра. Отливала яркими платьями у входа в дискотеку.
   Подкатили к дому Росалии, и она словно ждала, выпорхнула на ступеньки, обняла Сесара, почти скрылась в его объятиях.
   – А Валентина? – спросил Белосельцев, когда Сесар бережно поставил жену на землю. – Она здесь?
   – Виктор, она уехала днем в Сиуну вместе с субкоманданте Санчесом. Завтра вернется. Просила вам передать, что все хорошо. Она сочинила вам стишок и прочтет, когда вернется. Мы с ней подружились. Она очень веселая, остроумная. Ее и субкоманданте повез наш шофер Роберто на санитарной машине.
   Белосельцев испытал мгновенное разочарование, пустоту, почти боль. Город с вечерней толпой и музыкой был без нее пуст. Он так стремился к ней, столько собирался сказать, так желал обнять, и вот ее нет. Но это смятение длилось недолго. Боль отступила. Свидание, отдаленное на одну только ночь, по-прежнему было желанным, близко-доступным.
   – Виктор, ты поезжай в Каса-Бланка, – сказал Сесар. – А мы заедем за тобой с Росалией и вместе поужинаем. Вы с нами, Джонсон?
   – По-видимому, нет, – извинился Джонсон. – Пойду на доклад к командиру. У меня есть еще дела в штабе. Завтра, надеюсь, увидимся. – И укатил, помигав хвостовыми огнями в облачке пыли.
   Белосельцев, войдя в просторные комнаты, наслаждался их пустотой и прохладой. Включил музыку. Долго стоял под душем, слушая пропущенные сквозь плеск воды упоительные карибские напевы. Голый, овеваемый дуновениями океана, брился перед зеркалом, мазал кремом искусанное москитами лицо. Облачался в свежую рубаху, в чистые брюки, скомкав и сунув в целлофановый пакет грязную одежду, измызганную в красной земле Рио-Коко. Сидел, пил пиво, думал, как завтра в этих комнатах примет ее. Как станет целовать ее у этого зеркала, влажную, блестящую, слыша, как шелестит незакрытый душ.
   Под окнами заурчало. Появился Сесар в ослепительно-белой рубахе, темных щегольских брюках, с влажно-блестящими расчесанными волосами:
   – Росалия и Бетти ждут в машине!..
   Они ужинали в китайском ресторанчике, очень простом, с деревянными лавками. Но блюда, которыми их потчевали, казались после солдатской фасоли восхитительными. Горячий молочный суп, где в колечках желтого жира плавали розовые усатые креветки. Лангусты в румяных панцирях с ломтями нежного сочно-белого мяса.
   Белосельцев опьянел от еды, от крепкого рома. Смеялся, отвечая на шутки, смешил толстушку Бетти, которая, хохоча, клала ему на плечо свою голову, комично трясла пухлыми черными пальчиками.
   – Друзья! – сказал он в умилении. – Я вас всех люблю и обнимаю! Дорожу вами!
   – Виктор, мы обнимаем тебя! – Сесар потянулся, прижал его нежно-огромной лапищей.
   – Кругом столько горя, но оно минует! Сесар, земля перестанет болеть. Здесь у всех нас перестанет болеть! – Он тронул грудь у сердца. – Нас всех посетит счастье!
   – Дорогой Виктор. – Сесар поднял стакан с ромом. – Словами всего не скажешь. Глаза видят больше, чем говорят губы. Мои глаза видели тебя все эти дни. Видели, как ты работаешь, как ты рискуешь, как желаешь добра Никарагуа. Мы знаем больше, чем говорим. Кубинец Рауль рассказал, как ты работал в Анголе, помогал кубинской разведке. Я верю, что ты журналист, и я показал тебе все.
   – Дорогой Сесар, я тоже верю, что ты писатель, и не сомневаюсь, ты напишешь свою книгу. Пускай две строчки будут посвящены нашей совместной поездке.
   – Все так и будет. За счастье!
   Все чокались, пили, любили друг друга.
   Из ресторанчика они поехали на дискотеку, в просторное, громыхающее музыкой помещение, где на стенах, усыпанные блестками, мерцали драконы, таращились пучеглазые маски, крутился обклеенный зеркальцами шарик, сыпал и сыпал свой снегопад. Танцевали то блюзы, то сумасшедшие карибские ритмы. Негритянка Бетти – ловкая, неутомимая – хохотала, блестела зубами, подмигивала. Лицо ее блестело от пота, а Белосельцев рядом с ней выделывал такие кренделя, так раскручивал ее и подбрасывал, что индейцы за столиками отставили свою выпивку и захлопали.
   Простившись с друзьями, один в Каса-Бланка смотрел на близкое, огромное, черное, что было океаном. Думал о завтрашнем свидании. На веранду влетела, стала носиться вокруг лампы ночная бабочка. Он следил за ее нескончаемым круговым полетом.

   Утром он поджидал Сесара, чтобы вместе поехать в клинику и там встретить санитарную машину, которая привезет Валентину.
   Выходил на откос к океану. Дождь унесло, воды были лучезарны, но рыбаки не появлялись. С откоса он нашел глазами место, где недавно купался, остатки сгнившей самоходной баржи, увозившей кубинских «гусанос». Рядом с ним, на круче, девочка играла в классики. Расчертила на квадраты кусочек земли, кидала камешки, прыгала на одной ноге, и он любовался ею, скачущей над океаном.
   Сесара не было. Белосельцев вернулся в Каса-Бланка. Служанка, пожилая полная мулатка, убирала в комнатах, напевала какой-то протяжный, похожий на псалом мотив. Молодой охранник вышел из-за дерева и, улыбаясь, попросил сигарету. Белосельцев виновато похлопал себя по пустым карманам. Охранник закивал, улыбаясь, скрылся в тенистых зарослях.
   В ожидании Сесара он прошел до угла, до соседней улицы, где слышались музыка, барабанный бой; какая-то манифестация молодежи, неся портреты Сандино, двигалась к соседнему стадиону. Он стоял в душной, поднятой многими ногами пыли, глядя на индейские, негритянские лица, на барабанщика, колотившего в старый, пестревший наклейками барабан.
   Подумал: должно быть, манифестация запрудила улицу и мешает проехать Сесару. Отправился к противоположному перекрестку, но и там не было видно «Тойоты», а проехал военный грузовик, и под брезентовым тентом качались солдатские каски.
   Он поднялся в дом, достал из холодильника заиндевелую бутылку пива, собираясь ее открыть. Увидел, как у крыльца, за кустами, остановилась канареечная «Тойота» и из нее вышел Сесар.
   Медленно, невидимый, поднимался по ступенькам, а Белосельцев открывал ледяную бутылку, чувствовал, как тает под ладонью, превращается в воду иней.
   Сесар вошел и встал у порога, большой, сгорбленный, с выпученными черными глазами, с двумя глубкими вертикальными складками вдоль лица. Его вид поразил Белосельцева.
   – Я ходил встречать. Там эта процессия… Они кто – новобранцы, спортсмены?
   – Виктор, я должен тебе сказать…
   – Садись-ка, выпей пива. У меня, признаться, после вчерашнего голова тяжелая. Много тостов, много танцев, а наутро голова как булыжник.
   – Виктор, я должен тебе сообщить…
   – Бетти – просто заглядение! А я вместе с ней – это уже зрелище. По-моему, мы с ней вчера взяли Гран-при. Эта манифестация – в нашу честь!
   – Виктор, я приехал к тебе, чтобы сообщить…
   – Подожди, ты лучше скажи, как Росалия.
   Его рука стискивала бутылку, и по ней бежала вода. Он не умолкал, заговаривал, стискивал пивную бутылку, не давал Сесару говорить, не позволял шевелиться его губам, не пускал к себе готовый сорваться с них звук. Уводил, отвлекал Сесара, как птица, притворяясь хромой и подбитой, волоча по земле крыло, отводит охотника от гнезда. Говорил про девочку, играющую в классики, про толстуху-служанку, про охранника, а еще вчера прилетела бабочка и всю ночь тихо дуло, угоняло дождь в океан и про стих Заболоцкого, где есть такие слова: «И вот приходит ветер», и мама клала в ванночку целлулоидного попугая с гремящей горошиной, и эти одичалые кони на вытоптанных райских лугах. Сесар слушал его, ссутулясь, шевеля губами, а он обкладывал его бумажной цветной мишурой, обсыпал конфетти, овевал серпантином, надевал ему на лицо веселую карнавальную маску, сквозь которую не давал просочиться звуку. Но губы Сесара превращались в сверкающую отточенную фрезу, прорывали маску свистящим оглушительным звуком:
   – Виктор, ты можешь выслушать мужественно?
   – Да, Сесар…
   – Сейчас вернулась санитарная машина, и шофер Роберто сказал, что их в пути обстреляли…
   – Понимаю…
   – Валентина, которая сидела с ним рядом…
   – Ранена?..
   – Убита.
   Звук, обретая вид зубчатого иссиня-блестящего вихря, просверлил костяную грудь, пропилил деревянный дом, вырыл в океане огромную яму, оставил в небесах воронку, в которую, скручиваясь винтом, утекла атмосфера.
   – Где она?
   – В клинике. Там Росалия, все… Мы поедем сейчас.
   – Да, поедем…
   Они подъехали к клинике, и первое, что увидел Белосельцев, – санитарный «Форд», нелепо, косо поставленный задом к крыльцу. Хвостовая панель была высоко поднята, открывала полый зев, и эта влажная пустота предполагала нечто, от чего она недавно образовалась. Белосельцев обнимал глазами эту пустоту, беспомощно топтался, смотрел, как маленький потный шофер водил гибким пальцем по белой дверце машины, показывая Джонсону пулевые пробоины:
   – Только две пули!.. Стали стрелять, я ей говорю: «Пригнись!» Она пригнулась… Проехали километра два, говорю: «Все в порядке, вставай!» Она не встает… Смотрю, у нее кровь на груди… Эта пуля в нее, верхняя, прямо в сердце!..
   – Виктор. – Джонсон с пепельной бледностью на своем темнокожем лице тронул Белосельцева за локоть. – Такая беда, Виктор!..
   – Где она? – спросил Белосельцев.
   – Там…
   Росалия появилась в белом халате, что-то хотела сказать. Не решилась. Махнула ему рукой, приглашая, и он шел в полутемном коридоре за ее белым халатом.
   Выложенный светлым кафелем приемный покой. Какой-то медицинский плакатик. Какой-то сосуд на столе. На кушетке, у стены, под прозрачной, наброшенной во всю длину пеленой, с открытым, очень белым лицом, голой шеей, резкой, недвижной линией подбородка, носа и лба лежала она. Войдя, он натолкнулся, ударился об это лицо. Об изображение лица. На незримую отталкивающую силу, не пускавшую его, остановившую на пороге.
   Волосы ее казались длиннее, чем при жизни, рассыпались и как бы слились с головой. Глаза под веками, чуть приоткрытые, таинственно и слабо мерцали, но без дрожащих живых переливов, без откликавшихся на жизнь отражений. Кисть руки беспомощно выглядывала из-под прозрачного покрова, и на пальце, очень белом, мраморном, желтело пятнышко йода. Поражаясь своей окаменелой недвижности, пугаясь пока что не смерти, а своего непонимания смерти, он тянулся к ней, мысленно проносил ладони над ее лицом, прикрывал от света ее глаза, произносил не вслух, а немой, испуганной мыслью ее имя:
   – Валя…
   Она идет к нему по песку, быстро пробегает, обжигается, оставляя маленькие жаркие лунки. Он стоит в колыхании прибоя, чувствует грудью стеклянные вихри света, что летят от нее. Целует ее всю, еще удаленную, бегущую – стройные ноги, плещущие волосы, упругую под купальником грудь, еще не проступившую сквозь мокрую ткань твердым соском, все горячее солнечное пространство, из которого она появилась и которое несет ему.
   – Валя…
   Утром, в сумерках, перед поездкой в Сан-Педро, подымалась из его сонных, сладких объятий, и он не выпускал ее, вел ладонью по гибкой горячей спине, под волосы, на теплый затылок. Нежно, настойчиво отстранялась, опуская на пол босую ногу, и он успел разглядеть и сладостно запомнил ее округлое бедро, золотистый клинышек лобка, колыхнувшуюся грудь. И потом на дороге, удаляясь от зеленой горы, все хранил в себе это сладостное, певучее воспоминание.
   – Валя…
   Та качалка в ночном саду, светляки, упавшая с ветки зеленоватая теплая капля. Он целует ее плечо, хрупкую ключицу, стучащее близкое сердце, и она опрокидывается в невесомость, увлекая его в головокружительное падение вокруг тончайшей, пронизывающей мироздание оси.
   – Валя…
   Звук произнесенного имени, уже не существующего, отнятого у нее, лежащей под этой прозрачной негнущейся оболочкой. Беззащитная открытая шея, которая поразила его в первый раз в самолете своей близкой чудесной доступностью. Пятнышко йода на мраморном пальце, уже ненужное, нанесенное в той, другой, прекращенной жизни. И жестокий банный кафель на больничной стене. И бумажный медицинский плакатик. И его собственная неподвижность и окаменелость. Все это сложилось вдруг в страстную, толкающую, сквозную боль, прошибающую в душе какой-то тромб. Горячий, громкий, жалобный вопль вырвался из него, превращаясь в слепое, всепоглощающее горе. Он кинулся обнимать отпавшую светлую прядь, укладывая, умещая ее около головы, целуя много раз ее остывшую, но еще чуть теплую руку, пятнышко йода, белый, поднятый вверх подбородок, щеки, губы, волосы, опять рассыпая и роняя их на кушетку.
   – Валя, Валечка!.. Так вот как мы с тобой повстречались!.. Вот как мы с тобой повидались!..
   Обнимал ее, бился над ней. И все остальные стояли поодаль, не мешали ему. Слушали рыдания на непонятном, захлебывающемся языке.

   Они подъехали к самолету вслед за белым санитарным «Фордом». Белосельцев, словно желая запомнить, смотрел на два пулевых отверстия в дверце. Все тот же двухмоторный пятнистый «Локхид», на котором прилетели сюда, стоял на бетоне. Группа солдат, усталая, ссутулив плечи, сидела на солнцепеке, на красноватой земле, среди сложенных автоматов и касок. Субкоманданте Гонсалес и Джонсон были уже здесь.
   – Я выражаю вам соболезнование, – сказал субкоманданте, обнажая лысеющую рыжеватую голову, делая короткий кивок. – Это большое горе для всех… Поверьте, это наше общее горе…
   Подошел пилот, тоже знакомый, щеголеватый, с темной эспаньолкой и курчавыми бачками. Белосельцев вспомил, что при первой встрече окрестил его «доном». Но это было очень давно, и было странно видеть неизменившийся облик пилота. Другой летчик длинной красной отверткой что-то подкручивал в самолетном днище. И это тоже казалось повторением чего-то давнишне-знакомого.
   – Можно лететь, – сказал пилот.
   – Сажайте солдат, – приказал субкоманданте.
   Солдаты быстро молча встали, понесли свои тюки и оружие в самолет. Четверо по оклику офицера отделились от остальных, приблизились к «Форду» и вытянули из машины носилки. Осторожно, пятясь, перехватывая рукояти, повлекли к самолету. Белосельцев видел, как что-то бугрится, колышется на носилках, прикрытое плотным брезентом.
   – Поверьте, мы скорбим вместе с вами, – повторил субкоманданте. – Это жертва, которую вы принесли на алтарь нашей борьбы. Понимаю, эта мысль не может быть утешением, но я хочу, чтобы вы знали – мы в полной мере разделяем ваше горе.
   Носилки поднимали в самолет. Сверху, помогая, тянулись солдаты.
   Белосельцев пожал руку Джонсону, на мгновение коснулся губами щеки Росалии. Сесар нес его дорожный баул с фотокамерой, отснятыми кассетами. По лесенке, махнув жене, поднялся на борт. Сел в хвосте у самых носилок, огромный, сутулый, печальный. Белосельцев устроился так, что брезент носилок касался его ног, а баул поставил на алюминиевую лавку.
   Самолет загудел, побежал, оттолкнулся, устремился вперед. Рывок машины повалил на бок баул, колыхнул зеленое, сваленное в груду железо. Ставя на место баул, Белосельцев увидел, что этим зеленым железом были исцарапанные трубы гранатометов. На них прилипла красноватая глина – метка сельвы, над которой пролетал самолет. Осторожно, как бы мимолетно, он коснулся плотной зеленой материи, покрывавшей носилки.
   В иллюминаторе, слегка затуманенные, тянулись ржаво-красные болота, мелькали озера и речки. И он думал, что она погибла из-за него. Он, живой, глядит на эту рыжую лесную протоку, страдает, тоскует, имеет возможность страдать, тосковать, а она умерла. Он не был с ней в момент ее смерти, в секунду выстрела. Не заслонил ее, не погнал что есть мочи машину, не ударил в ту безвестную стреляющую обочину из «галиля», не швырнул в те заросли гранату. А боялся лишь за себя, сберегал лишь себя. Страшился – как бы не рвануло взрывом из-под колес. Надеялся на охрану в передних машинах, на свою удачу. И ни разу не подумал, что ей угрожает опасность, не испугался за нее. Призывал ее в свои слабые больные минуты, спасался мыслью о ней. И его сберегла не зеленая двухвостая «рама», не автоматы охраны, не бешеная скорость езды, а это она своим светом, любовью отвела от него беду. Отвлекла беду на себя. Приняла его пулю. Пуля, искавшая его среди сельвы, заблудилась, сбилась с пути, миновала его сердце, отыскала другое – ее.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация