А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 32)

   Лоб у него горел, виски стучали. Это был звук бесчисленных незримых смертей, происходивших в его кровотоках, где гибли красные кровяные тельца.
   Они добрались в Тасба-При, на свежую вырубку, окруженную огромным сумрачными лесом, где деревья окружали селение сплошной поднебесной стеной. При въезде, как грозный страж, высился отлитый из бетона мускулистый индеец с угрожающе поднятым мачете. Тут же дымилась, бугрилась обгорелыми пнями отнятая у леса корчевка. Поселок был в стороне – одинаковые, аккуратно сработанные дома на сваях, электрические столбы вдоль улиц, нарядные разноцветные кровли. Одна часть поселка была освоена, виднелись люди, висело на веревках белье, туманилось над крышами тепло невидимых очагов. Другая, свежевыструганная, безжизненная, напоминала расставленные деревянные ульи, куда еще не вселились пчелы. Грузовики с переселенцами отправились в эту дальнюю, необжитую часть, а Белосельцев, Сесар и Джонсон двинулись по улице.
   – «Контрас» – умные, хитрые. Воспользовались «мискитос», потому что индейцы невежественны. – Джонсон, как истинный политик, призванный убеждать, агитировать, вел Белосельцева, стараясь загладить ужасные впечатления Перокко. – Гринго дал в руки индейцев «М-16» и заставил убивать. Но это убивают не индейцы, а их невежество. Это невежество устраивает на дорогах засады. Невежество взрывает мосты. Невежество стреляет в революционеров. С невежеством нельзя бороться оружием. С ним можно бороться просвещением. Мы построили этот поселок, чтобы сделать «мискитос» просвещенными. В этом задача революции здесь, на Атлантик кост…
   Они осматривали школу – длинное, поставленное на сваи строение, новое и удобное, где в классах сидели чистые, черноволосые, очень живые дети, встретившие вошедших любопытными глазами. Сесар, пожимая учительнице руку, вдруг озарился счастливой улыбкой:
   – Виктор, смотри, видишь учебник? Это мой! Я его написал для «мискитос»! – Он поднес Белосельцеву раскрытую книгу, где яркими красками были нарисованы каноэ, рыба, болотный цветок.
   Белосельцев листал учебник, смотрел на опрятных, милых детей. Но сквозь красивые рисунки, чистоту удобного класса, миловидное индейское лицо молодой учительницы потаенно просвечивало нечто безымянное, свирепое и ужасное, не укрощенное учебником, не заслоненное узорными занавесками окон, гнавшееся по пятам за колонной из разгромленной общины Перокко.
   Они осматривали машинный двор, где стоял синий трактор «Беларусь», и индеец, длиннорукий, перепачканный маслом, возился в моторе, а другие протягивали ему ключи, ловили каждое движение. Отирали трактору фары, стекла, блестящие, стертые о землю плуги.
   – Здесь большинство индейцев никогда не видели трактор. – Джонсон был похож на экскурсовода в музее, показывающего любимые экспонаты. – Не видели электричества, плуга. Жили у рек, одна-две семьи, отделенные от всех остальных болотами. Я не преувеличиваю, впервые в своей истории они участся жить вместе, обрабатывать землю. В их домах появился свет. Они научились водить трактор. Это и есть просвещение…
   Белосельцев смотрел на смышленые лица индейцев, на усердие, с каким они внимали механику, на любовное бережение, с каким относились к голубой нарядной машине. Но жар его разгорался, кровь свертывалась, виски дрожали от боли, и мерещилось нечто ужасное, подстерегавшее их всех, как тот огромный бетонный индеец, поднявший отточенный меч.
   На краю поселка лежали янтарные ошкуренные бревна. Стучали топоры, пели пилы. Голые по пояс работники копали ямы, вгоняли в них сваи.
   – Строят церковь. – У Джонсона была интонация дрессировщика, гордящегося результатами своей дрессировки, победившей кровожадные инстинкты. – Революция не против религии. Пусть на здоровье строят свои церкви, но не стреляют из окон своих церквей в революцию…
   Белосельцев кивал, но ему казалось, ямы, в которые опускаются сваи, хлюпают красной жижей и сосновые торцы с хрустом дробят чьи-то кости.
   Они спустились к дороге на травяную поляну. Здесь было людно, толпился народ. Дровосеки с топорами, вернувшиеся с корчевья. Милисианос с винтовками. Женщины с малыми детьми на руках. Ветхие старики и старухи. Белосельцеву показалось, что он узнает и тех, кого только что привезли грузовики из общины Перокко. Все скопились и на что-то смотрели.
   К деревянному, поддерживающему провода столбу был привязан низкорослый, красного цвета бык. Не привязан, а притянут двумя тугими, накинутыми на шею арканами, захлестнутыми вокруг столба. За концы веревок, натягивая их что есть силы, держались два индейца, упирались в землю, а бык, прижатый к столбу головой, задыхался, сипло дышал, вываливал розовый вспухший язык, с которого стекала стеклянно-красная тягучая слюна.
   – Что это? – спросил Белосельцев, пугаясь вида быка, его вздутых дышащих боков, ходящего от боли загривка, расставленных копыт.
   – Это бык для общины, – ответил всезнающий Джонсон. – Каждый день для поселка забивают быка. Люди приходят и смотрят.
   Голова быка была притянута к столбу, пропитанному креозотом. Над быком тянулись электрические провода, белели фарфоровые изоляторы. Жилка громоотвода пробегала по столбу у пульсирующей бычьей шеи. Казалось, электричество подается в поселок через тело быка и в набухшем зверином горле бьется синусоида тока.
   Из толпы вышел худой длинноногий индеец в оборванной одежде. Приблизился к быку. Топтался вокруг и оглядывал. Те, что держали арканы, ослабили веревки. Длинноногий оборванец ловко, цепко вскочил верхом на быка, ухватил за уши, и рогатый зверь, поскользнувшись, едва не рухнув под тяжестью, выгибая надломленный хребет, метнулся и с хриплым ревом побежал по поляне. Взбрыкивал, держал хвост палкой, а наездник драл его за уши, бил по бокам пятками, и двое, не отпуская арканов, бежали следом.
   Бык подбросил задние ноги, и оборванец скатился через бычью голову на траву. Зверь был готов ударить мучителя короткими рогами, но арканы натянулись, веревки душили его, и он, взбрыкивая, поскальзываясь, метнулся, а его заваливало, распинало на натянутых стропах. Тот, кто упал, подскочил, засунул быку в ноздри пальцы, сжал их там, в недрах дышащей сосудистой ткани, наполняя голову быка слепящей парализующей болью. Бык обмяк, уронил на траву голову, выкатил белые, в красных прожилках глаза. Белосельцев почувствовал эту страшную боль, передавшуюся ему через мокрую траву, сумеречный моросящий воздух. Искал опоры, был готов лечь, затихая, вываливая из орбит глаза.
   Люди вокруг смеялись: женщины с детьми на руках, лесорубы, механик, что недавно возился с трактором, плотники, рубившие церковь. Мальчишки кидали в быка комки грязи, щепки. Радовались мучениям быка, играли в него.
   Видно, боль из головы быка достигла сердца, и оно вскипело последним ужасом, налилось дурной жаркой кровью. Бык вскочил, рванулся, ринулся на людей, тараня их нацеленной на удар головой. Толпа с визгом и гомоном побежала. Но два аркана натянулись, рванули, опрокинули быка навзничь. С костяным стуком он упал на хребет, дергал, сучил ногами. Длинноногий оборванец ловко, боком, уклоняясь от копыт, подскочил и блестящим маленьким лезвием провел быку по горлу. И словно открылся ключ. Затолкался, запузырился толстый алый бурун. Толпа сбегалась, теснилась, стараясь не пропустить смерть быка. Оттеснила Белосельцева, и он видел, как женщина подымает над головой ребенка, чтобы тому было видно.
   – Пришли машины, – сказал Джонсон. – Скоро станет темнеть. Надо доехать засветло.
   Три их «Тойоты», разноцветные, как кубик Рубика, стояли в ряд на дороге. Белосельцев в изнеможении садился, слышал гул и ликование толпы.

   Глава пятнадцатая

   Он метался в «треугольнике красных дорог». Красные тельца умирали в нем, как крохотные красные быки. Капельки красной ртути выступали у него на лбу. Он боролся с болезнью и думал: «Неужели она права? И пророчество ее состоится?»
   Подъезжая к Леймусу, они едва не угодили под пулеметный огонь сандинистского опорного пункта. Гневный чернокудрый офицер, грозя кулаком, подымался из-под мешков с песком, а рядом пулеметчик вцепился в рукояти, вел стволом, был готов стрелять по «Тойотам».
   – Почему не информировали о приближении? – Офицер не сразу и неохотно разжал кулак, отвечая на рукопожатие Джонсона. – Мои люди хотели стрелять. Мы думали, диверсионная группа. Вы должны были сообщить о прибытии!
   Из окопов, из-за брустверов подымались солдаты – бегающие глаза, потные лица, стискивающие оружие руки. Эта концентрация тревоги, недоверия, готовности биться пахнула на Белосельцева. Дала знать – враг близко, опасен, его ждут поминутно.
   – Вот Рио-Коко, – показывал офицер на деревья, напоминавшие высокие прибрежные ветлы. – Сегодня утром было тихо, а накануне стреляли. На том берегу проходят маневры гринго. Отрабатывают прорыв через реку. Вчера на берег выезжали понтоноукладчики, имитировали наведение переправы. Позавчера появлялись гондурасцы и американская морская пехота. До одного батальона. Проводили учебную атаку и рукопашный бой. Стремятся нас запугать. Нервы у людей на пределе, не спим. Вторжение может начаться в любой момент. Поэтому и говорю: вы подвергались риску. Следовало дать радиограмму о прибытии.
   Они вошли в полуразрушенное строение с исстрелянной штукатуркой, где потрескивала рация, лежало оружие, стояли самодельные койки. В окне без стекол виднелись ржавый остов автобуса, уже оплетенный лианами, и обугленные сваи сожженных домов, отданные на откуп лесу, траве, пятнистым лишайникам.
   – Два года назад здесь были бои, – пояснял офицер, усаживая их на кровать, угощая водой из жбана. – Операция «Красная Пасха». Они захватили Леймус и удерживали двенадцать часов. В этой казарме погибло восемь моих людей. Я был ранен. Теперь они пойдут все вместе: «контрас», гондурасцы и морская пехота. Первыми их встретим мы, на этой позиции. Наша задача – удерживать их тридцать минут, чтобы армейские части заняли рубеж по тревоге.
   Белосельцев пил теплую, отдававшую глиной воду, стараясь погасить жар, подавить болезнь, усилием воли вмешаться в невидимое, проходившее в глубине организма сражение. «Красная Пасха», «красные кровяные тельца», «красный треугольник дорог»… Смотрел на сальные, давно не мытые кудри офицера, на его припухшее, в комариных укусах лицо и думал: по этим кудрям, по этому потному лбу придется первый удар войны. Он может случиться сейчас. Из-за реки, из-за старых деревьев прилетит, разрастаясь, свистящий звук, рванет заставу и погасит свет в окне, и мучительный жар в голове, и желание прилечь и свернуться на деревянной самодельной кровати.
   – Как вы думаете, смогу я увидеть с этого берега гринго? – одолевая немочь, спросил он офицера. – Удастся ли мне их сфотографировать?
   – Может быть, да, – сказал офицер. – От реки нас отделяет протока. Там лодка. Можете подплыть к разрушенной паромной переправе. Оттуда хорошо просматривается гондурасский берег. Там они наводят понтоны, появляются их солдаты, подлетают вертолеты. Укройтесь и ждите. Может быть, вам повезет.
   С Сесаром они вышли из казармы в сопровождении солдата с ручным пулеметом. Миновали водонапорную башню, продырявленную и истерзанную, с легковесной пустой цистерной. Пробрались по тропке сквозь колючие заросли и спустились к протоке, коричневой, лениво текущей, в медлительных шоколадных воронках. На той стороне, сквозь деревья, угадывалось соседство реки, прилетал луч солнца, отраженный от воды, сочно вспыхивало серебро в растревоженной ветром листве. У берега, уткнувшись в глину, стояло каноэ, на долбленое дно натекла вода, лежало деревянное избитое и измусоленное весло. Солдат забрался в лодку, установил пулемет на носу, упирая сошки в сырое смуглое дерево. Веслом стал выплескивать воду, рыже вспыхивающую на солнце.
   Белосельцев чувствовал страшную слабость, непонимание того, зачем он здесь. Зачем тащит свою болезнь, свое немощное тело, близкое к помрачению сознание, зачем перебирается через безымянную протоку у чужой реки, в чужой земле, среди чужого народа, отказывая себе в самом главном, насущном. Сесар, молчаливый, строгий, как его верный страж и оруженосец, держал пакет с объективами. Следовал за ним по пятам, приставленный кем-то, кто желал облегчить его, Белосельцева, участь.
   – Сесар, кто ты? – Белосельцев смотрел на его высокое мощное тело, загораживающее солнце, бросающее тень, в которой хотелось укрыться. – Ты – человек или статуя? Почему не ведаешь усталости? Почему рискуешь вместе со мной?
   – Виктор, я должен тебе помогать, – был краткий ответ, с которым Сесар переступил через борт каноэ, принял у солдата весло. – Садись, я буду грести.
   Они переплывали на каноэ протоку. Солдат устроился на носу, выставив пулемет над водой. Белосельцев сидел на корточках, ухватившись за мокрые борта, чувствуя колыхание лодки. Сесар, встав на колено, как индеец, махал веслом, перенося его с борта на борт, толкал воду, посылая вперед послушную плавную ладью. Белосельцев смотрел на его мощное, работающее мускулами тело, на деревянное весло, отекающее солнечной капелью, на коричневую воду протоки. И вдруг подумал, что Сесар – посланец иного мира, посланный за ним, как Харон, перевозящий его через реку Жизни и Смерти. Там, куда везет его молчаливый перевозчик, кончатся для него все метания, завершатся все скитания, найдет объяснение загадочная, ниспосланная ему жизнь. Там, за теми деревьями, его ждет последнее, самое грозное свидание.
   Они выбрались из лодки на другом берегу протоки, двинулись к деревьям. Прошли среди корявых стволов, приближаясь к редким кустам.
   – Если не хотите, чтобы вас заметили, здесь нужно ползти, – сказал солдат и, не дожидаясь ответа, лег, зазмеился в траве. Белосельцев опустился на землю, чувствуя гудение в висках, обморочно поводя глазами. Пополз, держа на весу телевик, пачкая колени и локти. Сесар полз следом, тяжело утюжа глину.
   Они перебрались через мелкий, залитый водой окоп. Белосельцев приподнял голову и увидел реку.
   Рио-Коко текла широко, полноводно, сочно хлюпала и волновалась по всему коричневому течению. Делала плавный поворот в далеких лесах, торопясь к невидимому океану. Не было видно ни птицы, ни рыбьего всплеска. На той стороне, в Гондурасе, зеленели холмы, спускалась к реке дорога, но пустынность и безмолвие казались мнимыми. Чудилось присутствие многих притаившихся людей, стерегущих, наблюдающих глаз. Дорога подходила к воде, прерывалась потоком, выныривала на этом берегу, зарастающая, ненаезженная. Тут же покосились столбы, валялась путаница ржавых канатов, развалившиеся шестерни и валы – остатки паромной переправы.
   – Будьте осторожней с фотокамерой, – предупредил солдат Белосельцева, наблюдавшего в телевик холмы на той стороне. – Могут увидеть стекло, выстрелить по отблеску.
   Белосельцев в изнеможении вытянулся на краю окопа, расстелив на земле платок, положив на него аппарат. Окоп был недорыт, наполовину наполнен рыжей горячей водой, и в воде, брюхом вверх, плавал дохлый детеныш крокодила. Казалось, он упал туда и сварился, всплыл, раздутый, канареечно-желтый, брюхом вверх, утопив чешуйчатый хвост, растопырив коготки на передних лапках.
   Белосельцев смотрел на дохлого дракончика. Чувствовал исходящую от земли горячую духоту, запахи непрерывного тления. Словно земля была органической плотью, в ней шли распад и гниение, и трупные яды проникали сквозь ткань одежды, просачивались в кровь, и он сам превращался в истлевающую материю. Боролся с немощью, вглядывался через реку, через мелкие водяные вспышки, готовясь увидеть на холмах людей и машины, поймать их мощной, приближающей оптикой. Но холмы оставались пустыми, монотонно мелькали по реке венчики солнца, и он боролся с обморочностью.
   Проплыла коряга, медленно развернулась расщепленным комлем. На нее порхнул, присел кулик, побежал, долбя носом. Пролетела бабочка, медлительная, кофейная, толкая воздух широкими крыльями, и он своим горящим лицом почувствовал дуновение от этих ударов. Проследил, куда она полетела, – там, в прибрежных кустах, нежно махали крыльями точно такие же бабочки. Ему захотелось поймать несколько бабочек, чтобы потом в Москве смотреть на них, вспоминать этот окоп, желтопузого крокодильчика, песчинки на черном корпусе камеры и думать: «Бабочки Рио-Коко».
   Следом, на невидимых прозрачных крыльях, прилетело воспоминание, необъяснимое, случайное на этом берегу. Школьный учитель словесности, длинноногий, костлявый, со скрипучим, язвительным голосом, который вдруг менялся, наливался свежестью, музыкальной певучей силой, когда читал им сцену битвы из «Тараса Бульбы» или главу из «Медного всадника». Ученики восторгались, любили его, сотворяющего в маленьком обшарпанном классе медное, скачущее по Петербургу чудище.
   Вдруг подумал о Валентине – прозрачная, бестелесная, пролетела мимо него над рекой в стеклянных переливах прохладного воздуха. И тут же возник металлический звук, слабый, расплывчатый, не имеющий прямого источника, будто слабо дребезжало все пространство вокруг. В этом дребезжащем воздухе летали бабочки, текла река, лежал его аппарат. Казалось, это она, пролетевшая, вытянула за собой этот звук, словно шарф из тончайшей металлической ткани.
   Он вытянул голову, всматриваясь в холмы, ожидая увидеть машины. Но звук обретал направление, медленными валами катился по реке, еще далекий, размытый. Будто за поворотом боролся с течением буксир, тянул груженые баржи. Белосельцев смотрел вдоль реки, ожидая увидеть корабль. Но звук исходил из неба. Металлический шатер звука ниспадал, накрывал землю.
   Он увидел высокий самолет, когда тот был почти над рекой. Четырехмоторную, с отвисшим фюзеляжем машину, пятнистую, с косым завершением корпуса, за которым тянулись четыре дымные тающие борозды. Следом возник еще самолет. И еще. Три самолета шли вдоль реки, быть может, уже нарушив границу, приближались, плыли над их головами. Солдат, запрокидывая молодое лицо, скаля белые зубы, выдохнул:
   – «Геркулесы»!.. Десантные!.. Гринго!..
   Белосельцев, выныривая из болезни, из сонной одури, щелкал, снимал. Хватал в кадры их вислые, переполненные подбрюшья. Эмблемы на фюзеляжах – белые звезды в синих кругах. Звук проникал вместе с дыханием в легкие, металлически дрожал на зубах, вызывал во рту алюминиевый вкус.
   У переднего самолета в хвосте стала открываться дыра, напряженная, пульсирующая. Из нее выскочил, закружился, стал перевертываться, падать к земле темный брусок. Следом еще и еще. Белосельцев подумал, что это бомбы, стиснулся, сжался, ожидая огня и грохота. Бруски, подлетая к земле, взрывались, выдували узкое желтое пламя струей вниз. Из пламени раскрывался огромный белый пузырь – парашютный купол. Натянутые стропы качались. На них, пятнистые, увеличенные объективом, отпускались танкетки – гусеницы, плоские башни, пушки падали на парашютах в холмы. Из других самолетов, как из туловищ плодоносящих, пульсирующих бабочек, сыпалась черная икра, бесчисленные, засевающие небо яички. Вспыхивали белыми струйками. Раскрывались парашютами. Десантники занимали все небо, на разных высотах снижались к реке, на оба берега, на головы им, лежащим.
   Белосельцев оставил камеру, стоял на коленях, понимая, что свершалось невозможное, отдаляемое, заклинаемое. Одолело все заклинания, отвергло все молитвы. Сбывалось ее пророчество об огромной беде и несчастье. Война засевала землю темными порошинками, и он, военный разведчик, видел ее начало на безвестной реке, не мог известить о ее начале, послать шифрограмму в Центр, выйти в эфир с открытым текстом экстренного сообщения. Первый удар войны, разящий лязг гусениц придется сейчас по нему. И только после того, как его не будет в живых, война разрастется, как липкое пятно огня, сжигая, испепеляя режимы, свирепо перекидываясь из страны в страну, перемахивая континенты, стремительно расширяясь по всем океанам, от полюса к полюсу, начиняя небо армадами бомбовозов, вышвыривая из-под вод шипящие факелы ракет, превращая мировые столицы в красные зловонные кратеры. И земля, как огромный обугленный клубень, выпавший из костра, в завитках ядовитого дыма. И все реки земли – Волга, Рейн, Миссисипи и эта безвестная Рио-Коко – будут течь среди горячего пепла, излучая ртутные отсветы.
   Это длилось мгновение. Молниеносный, связанный с Концом Света кошмар. Белосельцев одолевал наваждение. Снимал маневры – пропадающие за холмами танкетки, садящиеся за леса парашюты. Самолеты исчезли. Гасли дымные шлейфы. Небесный звук пропадал. Черноглазый сандинист сжимал ручной пулемет, бормотал ненавидяще, хрипло. Они вернулись в казарму, и Белосельцев с изумлением почувствовал, что болезнь его отступила. Жар спал. Остался у мелкого окопа, в котором плавал мертвый желтопузый дракончик.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация