А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 26)

   – Истина в быке, – слабо возражал Белосельцев. Резал мясо, выдавливая на тарелку капельки золотистого сока. Цеплял вилкой розовые ломти, отправлял в рот, запивая красным вином.
   Их не оставили наедине с опустевшими мгновенно тарелками. Сквозь арку двинулась блистательная кавалькада, раздувая пышные шелковые рукава, картинно выворачивая сильные округлые ноги, неся в руках жреческие символы – сверкающие молниями тесаки, заостренные дротики с пронзенным мясом жертвенного тельца.
   – Вашему вниманию – грудинка, левая нижняя часть, – провозгласил официант, словно произнес ритуальное заклинание. Вонзил перед Белосельцевым шампур, цокнул по фарфору. Проблистал ножом, срезая с коричневого, еще пузырящегося куска смуглый завиток. Чуть повернул зеркальную сталь, роняя завиток на тарелку. То же самое он совершил перед сияющими глазами Валентины, которая, казалось, готова была наградить его аплодисментами. Было видно, что юноша польщен ее вниманием.
   – Это совсем иной вкус, – говорила она, дегустируя мясо, осторожно касаясь его губами, словно прислушиваясь к едва различимому звуку, который соответствовал вкусовым нотам и гаммам. – В одном и том же быке – такое разнообразие вкусов.
   – На этом некоторые лишаются расудка. Такое сладострастное поедание монахи называют гортанобесием.
   – А мы этого беса слегка поперчим… Да еще капнем лимонного сока… Да побрызгаем гранатовым соусом…
   В зале кругом слышались звяканье, возгласы, бульканье падающего в бокалы вина. Пиршество превращалось в мистерию поедания быка, которое символизировало бесконечность составных частей Вселенной. Расчлененная на части, пропущенная сквозь огонь, пронзенная ритуальным клинком, эта Вселенная принимала вид отсеченной бычьей губы. Плотного и шершавого языка. Коричневой, нежно хрустящей кожи. Гладкого, похожего на булыжник сердца. Белого, мягко-пахучего семенника. Медно-красной мякоти на синеватом реберном хряще. Душно-приторной, сладкой печени. Студенистого желтоватого костного мозга. Красного, наполненного жаркой кровью окорока. И когда утомленный жрец, в забрызганной жиром рубахе, с блестящей от пота грудью, в изнеможении, многократно поменяв перед ними тарелки, выкатил на стерильный фарфор выпученный бычий глаз, окаменело-черный, окруженный твердым, как электрический изолятор, белком, Белосельцев, моля о пощаде, поднял руки. Они с Валентиной жадно выпили по полному бокалу вина, расплатились и вышли. Видели, как мясники в клеенчатых фартуках окружили деревянный верстак, на котором высился полуобглоданный рогатый скелет быка, похожий на недостроенную лодку с ребрами торчащих шпангоутов.

   На улице была тропическая ночь с колыханием пальм, катящимися в черноте водянистыми фарами, иероглифами разноцветных реклам, запахом бензина, табачного дыма и сладковатого тления. Утомленные и пресыщенные, они сидели в машине. Она устало положила голову ему на плечо.
   – Этого быка, мой милый, нам хватит на всю долгую деревенскую зиму. Тебе не нужно будет охотиться на зайцев. Когда проголодаешься, подойду к тебе и скажу: «Вашему вниманию: бычья почка, правая, слабо прожаренная…» – и вытру тебе губы салфеткой.
   – Мы могли себе позволить это излишество. Ведь мы прощаемся с континентом, и он дает нам прощальный ужин.
   – Что еще континент покажет нам на прощание?
   – Хочешь, пойдем в варьете. Где-то по пути я заметил рекламу с танцующими жар-птицами. Будем вспоминать тропических танцовщиц среди непроглядной русской зимы.
   – Опять искушение монаха… Танцующие красотки…
   Они медленно катили по улицам, высматривая среди реклам и освещенных щитов интересующее их заведение. И вдруг под колеса упало из темноты радужное, в изумрудных переливах, в фиолетовых кольцах и золотистых разводах перо. Они стояли у фасада, на котором загоралась и гасла неоновая женщина с распущенным павлиньим хвостом.
   – После быка павлин. Нам так здесь понравится, милый, что никуда не уедем отсюда. – Она любовалась разноцветными вспышками, и глаза ее попеременно становились золотыми, зелеными, синими.
   Они заплатили за вход. Привратник, отрывавший билеты, любезно осведомился:
   – Могу я узнать, из какой страны приехали сеньор и сеньора?
   – Это существенно? – спросил Белосельцев.
   – Во время представления вам будет сделан подарок.
   – Мы из Советского Союза, – сказал Белосельцев.
   – Благодарю, сеньор, – поклонился привратник, провожая их в глубь помещения.
   Они очутились в полутемном пространстве, где стояли уютные столики. Чуть в стороне невысокая, слабо освещенная, пустовала эстрада. Играла тихая ленивая музыка. За столиками негусто сидели посетители. Мерцало стекло, в редких светильниках клубился дым сигарет. Усаживая Валентину, Белосельцев успел разглядеть несколько военных в камуфляже, пивших из маленьких рюмок какой-то крепкий напиток. Поодаль сидела пожилая респектабельная чета: он – в красивом шелковом шарфе, прикрывавшем костлявую шею, она, седая, пышноволосая, с крепким, как клюв, носом, с золотыми серьгами и кольцами. Были другие люди, плохо различимые в сумерках, кто в пиджаках и галстуках, кто в легких рубахах и спортивных нательниках с эмблемами и нагрудными надписями.
   К ним подошел служитель:
   – Что-нибудь желаете заказать?
   – Пепси, большую бутылку, – попросила Валентина.
   – «Флор де Канья» со льдом, – добавил Белосельцев. – И фисташки.
   Они сидели, утоляли жажду холодной шипучей пепси. Белосельцев подносил к губам тяжелый стакан, в котором позвякивал лед и сочился, обжигал язык, крепчайших ром. Было приятно сидеть в сумерках, пьянея, слушая ленивый, тягучий блюз, чувствуя себя в невесомости, в безвоздушном пространстве между двумя половинами жизни. Той, что уже завершилась, но еще витала вокруг, как голубой сигаретный дым. И той, что еще не начиналась, пленительно манила издалека, пьянила сладостными предчувствиями.
   – Ты рассказал мне, милый, про книгу, которую мечтаешь написать. – Валентина поставила стакан с тонкой пластмассовой трубочкой, погруженной в шипящий напиток и кубики талого льда. – Книгу о разведчике, которого Господь посылает на задание разгадать смысл жизни. Я не умею писать книги, и мне не разгадать смысл жизни. Но иногда, на грани яви и сна, перед тем как уснуть, вдруг что-то во мне раскрывается, какой-то занавес, и я начинаю все понимать.
   – Что понимать?
   – Этого не скажешь словами. Понимаю, что живу. Что непременно умру. Что эта смерть будет не окончательной, не навечно. За ней моя жизнь продолжится, и там, в другой жизни, будут все отгадки, все самые главные, поджидающие тебя события, по которым здесь лишь слабо томится душа.
   – Значит, здесь не найти отгадки?
   – Здесь многое можно понять.
   – И что это «многое»?
   – Нас соединила с тобой судьба. И это не случайно. Что-то соединилось там, в невидимой предстоящей нам жизни, что-то огромное, важное, цветущее. И поэтому ты сел в один со мной самолет, я подошла к тебе на танцплощадке, ты вернулся ко мне из Сан-Педро, из этой страшной красной зари, и мы оказались в океане у плывущего зеленого дерева. Пока мы будем вместе, невидимое, огромное, чудное, поджидающее нас в другой жизни будет цвести, хранить от напастей множество людей, живущих на этой земле. Быть может, вон тех военных за соседним столиком, которые пьют вино и завтра отправятся на фронт. Или вон тех двоих, он – в шарфе, она – с голубыми седоватыми волосами, у которых, наверное, нет детей, и они очень друг к другу привязаны… Но стоит нам разлучиться, как там, в невидимой жизни, что-то сломается, рухнет какой-то свод, какая-то крепь, и здесь, на земле, наступит огромное горе. Может, случится большая война. Или упадет на землю комета. Или рухнет храм Василия Блаженного. Или растают все льды и зальют половину планеты. Мы должны это знать и быть вместе. Беречь друг друга. Там, в деревне, куда ты меня повезешь, мы станем не просто жить, а за всеми лесами, снегами будем хранить благодать и покой земли.
   – Я это знаю, любимая. – Он положил свою руку на ее тонкие пальцы, и они сидели, слушая сладостную тягучую музыку, изливавшуюся из невидимого ковша. Из золотого изогнутого саксофона, прижатого к фиолетовым негритянским губам.
   Саксофон смолк. Наступила минута тишины. А потом вдруг ударила слепящая, яростная музыка, брызгающая и сверкающая, словно солнечный фонтан. Эстрада озарилась. Вдоль нее по бордюру, догоняя друг друга, побежали мигающие радостные огоньки. Вспыхнули прожектора. В их перекрестье, в круглое озерцо яркого света ступил блестящими башмаками вылетевший из-за эстрады конферансье, маленький, в черном фраке, в галстуке-бабочке, в круглом комичном котелке, с огромными белоснежными манжетами, в которых сверкали фальшивые изумруды. Это был радостный желтолицый китаец с черными зачесанными височками и улыбающимся ртом, где было тесно от налезавших один на другой зубов. Его встретили аплодисментами, радостными свистками, а китаец раскланивался во все стороны, снимал и надевал котелок:
   – Добрый вечер, сеньоры!.. Добрый вечер!.. Надеюсь, в этот вечер, счастливый для вас, вы станете еще счастливей!.. Молодой станет еще моложе!.. Богатый еще богаче!.. Влюбленный еще влюбленней!.. – Он вертелся, забавно кривлялся, источал жизнелюбие, окруженный электрическими светляками, топтался в луже света, расплескивая лакированными штиблетами яркие брызги, которые тут же превращались в музыку, в искрящиеся вспышки звука, и все тянулись к нему, хлопали и свистели.
   – Мы рады нашим гостям!.. Рады тем, кто приходит к нам каждый вечер!.. И тем, кто приходит каждую неделю!.. И тем, кто заглядывает сюда только раз в год!.. Особенно мы рады гостям, которые здесь впервые… Обещаю, они почувствуют, что такое настоящий праздник, настоящая музыка, настоящая красота!.. – Он выделывал ногами кренделя, принимался тарабанить чечетку, вертелся волчком на одном каблуке, похлопывал себя по впалой груди и бедрам. – Мы рады видеть героических военных, которые, рискуя жизнью, защищают нас от проклятых гринго, заставляют уважать никарагуанскую шляпу Сандино!.. – Китаец содрал с себя котелок, изобразил указательным и большим пальцами взведенный курок, выстрелил куда-то вверх, а потом протянул маленькие ручки с изумрудными запонками к сидящим за столиком военным: – Танец для вас, компаньерос!.. – И военные захлопали ему благодарно.
   Фонтаны засверкали ослепительней и нарядней. Вспышки прожектора бешено забегали по залу. На эстраду с топотом высоких каблуков, выталкивая вперед сильные, красивые ноги, сгибая в круглых коленях, вынеслись четыре женщины, восхитительные, глазастые, с алыми хохочущими ртами, пышногрудые, с белизной голых плеч. Они были одеты в пышные зеленые юбки, которые вдруг разом начинали волноваться, как прибой. Под ними открывалась пенная кружевная белизна, и из этой белизны, словно из плещущей волны, появлялись обнаженные сильные бедра, выпуклые, бурно дышащие животы. Красавицы громко топотали, подымали локти, открывали подмышки, поворачивались. Становились видны их гибкие подвижные спины с гуляющими лопатками, с влажным страстным желобом, куда залетал ртутный луч, проливался в глубину ходящих ходуном юбок. Освещение менялось, становилось сиреневым, нежно-голубым. Женщины одевались сверкающей чешуей, были сотворены из вод, из лунных и солнечных бликов. Превращались в летящий косяк играющих морских див, вылетающих из глубины вод на поверхность. Открывалась на мгновение чудесная обнаженная грудь, сверкала, словно отражение луны, круглая ягодица, смеялся страстно жадный, требующий поцелуя рот. Пронеслись, как морские сирены, с трепетом плавников, с женскими великолепными головами. Канули, словно нырнули в глубину, оставив после себя гаснущие всплески музыки и неистово хлопающий зал.
   – Как чудесно, – восхищалась Валентина. – Как чудесно прощается с нами океан…
   Конферансье-китаец вынесся на эстраду, раскланиваясь, смешно гримасничая, всем видом показывая, что это он – дрессировщик прирученых морских животных, которые сейчас, невидимые, плещутся в дельфинарии, получают в награду за номер серебряных рыбин.
   – Любезная публика! – закричал китаец писклявым голосом лилипута. – Счастлив сообщить, что среди нас есть благородные и желанные гости, приехавшие из Панамы. – Он прижал к смеющемуся рту сразу обе ладони, посылая воздушный поцелуй в зал, пожилой чете. Старый господин в шелковом шарфе радостно встрепенулся, благодарно поклонился, а его седая подруга тронула его нежно за локоть. Было видно, как сверкнули кольца на ее сморщенной руке. – Для вас, сеньор и сеньора, наш подарок!..
   Музыка обрушилась так, как рушится жаркий огненный ливень, падая на вскипающую пузырями землю. В эти звенящие струи, в стеклянные столбы летучего огня и света, выскользули четыре танцовщицы, все в прозрачно-зеленом, гибкие, вьющиеся, пропускающие сквозь себя томную волну вожделения, изнемогающие от избытка страсти, неутолимых женских сил. Обвивали одна другую длинными, отливающими блеском руками. Нежно и жадно касались губами, выступающими под прозрачной кисеей сосками, глазированными упругими бедрами. То стелились по земле, словно быстрые, юркие ящерицы. То замирали, наклонив иссиня-черные, с хохолками прически, похожие на висящих головами вниз хамелеонов, которые меняли окраску от страстно-золотого до потаенно-лилового. На их хохолках, как на тонких рожках улитки, зажглись огоньки. Метались в танце, оставляя в воздухе гаснущие следы, как светлячки в ночном синем воздухе. Это были колдуньи гор, женщины-оборотни каменистых ущелий, волшебницы тропических зарослей, покрывающих склоны вулканов. Кидали в зал горсти самоцветов, извлеченных из неостывших огненных расселин земли. Звали к себе, бесстыдно и сладострастно приподымая ладонями полные груди, оглаживали животы с темными углублениями пупков, прикрывали раскрытыми напряженными пальцами выпуклые, под тонкой тканью, лобки. Кинулись друг к другу, превращаясь в жадный клубок бирюзовых, сплетенных змей, и пропали, словно ушли в глубь горы, превратились в зеленую жилку руды, в струйку бирюзовой слюды.
   Зал грохотал, аплодировал, топал ногами. Пожилая чета из Панамы, растроганная, бережно поцеловалась.
   – А это с нами простились Кордильеры, духи гор и лесов. – Валентина ликовала, ослепленная красотой и блеском румбы. Порозовела, восхищенно сияла глазами.
   Китаец, успевший прицепить на лацкан фрака огромный красный цветок, появился на эстраде, как факир, создающий из ничего и убирающий в никуда расцвеченных красавиц.
   – А сейчас, почтенная и благородная публика, с особой радостью приветствую двух наших гостей, явившихся в Никарагуа из великого Советского Союза, который говорит гринго: «Стой!» – и показывает из-за океана свои ракеты. Этот подарок мы отсылаем вместе с вами, – китаец обратился к Белосельцеву и Валентине, – отсылаем и вашей стране, ее народу и армии. – Китаец прижал ладони к цветку, показывая, что это цветок любви вырастает прямо из сердца. Кланяясь в ответ, Белосельцев заметил, как рукоплещут ему военные и простолюдины за дальними столиками в неказистых рубахах и футболках и как насторожились, насупились гости из респектабельных буржуазных кругов, которым было не по пути с сандинистами.
   Китаец топнул ножкой, превращаясь в световую исчезающую спираль. И такое обилие света хлынуло вдруг на эстраду, такая яростная лучезарная музыка, словно разом взошло накаленное белое солнце и в его ликующий свет ворвались, влетели волшебные птицы. Ворохи цветастых плюмажей. Распущенные, как радуги, хвосты. Бриллиантовые хохолки, которые трепетали на восхитительных женских головках, а те поворачивались на длинных стройных шеях, переходящих в тугие плечи, выпуклые сильные груди, стройные ноги, что неустанно, яростно топотали. Разом отлетали в стороны, разом сгибались в коленях, разом отводились назад, и тогда казалось, что птицы парят, не касаясь земли. Четыре пернатые дивы вдруг разом поворачивались худыми гибкими спинами, за которыми волновались огромные плещущие хвосты. Женщины исчезали, а вместо них трепетали четыре огромных веера, посылали в зал тайные любовные знаки, трепетали в любовной истоме, сыпали снопы разноцветных лучей. Четыре бабочки опускались на сцену в огненных кольцах, в лазурных и изумрудных узорах, в пульсации нежных чувственных крыльев. Четыре перламутровые раковины раскрывали розово-зеленые створки, отражая переливы вод и небес. И вновь, как чудо, рождались красавицы, их прелестные груди, обнаженные, в жемчужных ниточках шеи, нетерпеливые бедра, дрожь от которых передавалась в пернатые ворохи, в драгоценные прически, в бриллиантовые лучистые звезды. Они танцевали любовный танец, страстно сталкивались, ударяя друг друга грудью. Разлетались в разные стороны, посылая в зал летучие спектры. Сходились, превращаясь в огромный, стоцветный ворох, откуда сверкали глаза, улыбались пунцовые губы, выплескивались белоснежные руки. Танцовщицы разом исчезли, и зал только ахал, задыхался от криков, и, казалось, под потолком качается, медленно опадает волшебное павлинье перо.
   – Так простилось с нами никарагуанское небо, – сказала Валентина. – И солнце, под которым нам суждено было увидеть друг друга…
   Когда покидали варьете, выходя в бархатную теплую ночь, Белосельцев подумал: там, в неведомых русских снегах, в избе с замороженными оконцами, вдруг пробежит по морозным узорам ночной тихий сполох, слабо зажгутся ледяные переливы и радуги, и они вспомнят эту теплую ночь, ночное дивное солнце, танцовщиц, подаривших волшебный полет жар-птицы.

   Он отвез ее на виллу Сесара, еще темную, без хозяина, едва мерцавшую стеклами. С далеких ночных холмов ровно, тревожно дул ветер, и не гасло темно-синее далекое небо. Он нашел под камнем заветный ключ. Повел ее вокруг дома на открытую в сад веранду, где стояла широкая качалка, а в деревьях, над газоном, в цветах безмолвно летали светлячки, капали мягкой гаснущей зеленью. Весь сад был обрызган мигающей зеленоватой капелью.
   Они уселись рядом в качалку. Он обнял ее. Качалка наклонилась, стала мягко, медленно опрокидываться, все ниже и ниже, вокруг легчайшей оси, пропущенной сквозь мироздание, оставляя где-то высоко над ними перевернутые кроны сада, темную росистую землю, туманные размытые звезды. Они проскользнули по незримой дуге на другую, солнечную половину земли, ослепли от горячего света и снова вернулись в ночь, в сад, в замирающее колыхание качалки. Лежали рядом, медленно обретая зрение, слух, дар речи.
   – Знаешь, что я хочу, когда мы окажемся с тобою в деревне?
   – Что, милая?
   – Чтобы у нас родился ребенок, наш красавчик, среди румяных снегов и сосулек…
   Он забывался, прижимая к груди ее руку. А очнулся от того, что лучистая ось, проходящая сквозь спящие глаза и дальше, в обе стороны, в бесконечность, тонкая лучистая спица качнулась и дрогнула, отклонилась и вновь возвратилась на место.
   – Что это было? – Он приподнялся в качалке, ловя замирающий, уходящий в недра толчок.
   – Здесь это случается. Землетрясение, очень слабое. Земля живая, беременная. В ней ребенок…
   Он боялся пошевелиться. Видел лучистую, проходящую сквозь мироздание ось.
   Он отвез Валентину в Линда Виста на виллу. Обещал утром выкупить в «Аэрофлоте» билеты и после обеда приехать к ней. Светил ей фарами, пока она шла по дорожке в своем новом платье, поворачиваясь к нему и маша рукой. На часах была половина десятого. Можно было ехать к резиденту в посольство.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация