А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 24)

   Вселенная волновалась, дышала, словно по ней из края в край разносилась Благая Весть – об исчерпании прежних законов, исчезании одряхлевших миров, возрождении умертвленных, засыпанных пеплом планет, сгоревших дотла созвездий, потухших светил, расколотых на безжизненные осколки галактик. Волшебная Весть проникала в темные, не озаренные Любовью и Смыслом, углы, куда забились Грех и Безумие, образуя черные бездонные дыры, в которые утекали гаснущие солнца и луны, проваливались миры, сливались неодушевленное вещество и греховный, отпавший от Бога, дух. Казалось, в небе, чуть различимая с земли, прозрачная и стремительная, летела прекрасная женщина, разбрасывала драгоценные россыпи, кидала разноцветные узоры, рассыпала цветы. И по этим цветущим дорогам, по многоцветью звезд и светил кто-то приближался. Озарял своим приближением погасшие пространства, зажигал мириады новых звезд, разбрасывал, словно зерна, россыпи метеоров, засевал умертвленные пустыни Вселенной. И там, среди черных дыр и мертвых планет, расцветали сады. Вулкан Сан-Кристобль мерцал, словно на него из неба проливалась волшебная роса.
   – Тогда, в аэропорту, под бомбежкой, едва я тебя узнала, как ты исчез, и, казалось, уже навсегда. Но случилось чудо, мы встретились снова, на одну минутку, на танцплощадке. Я успела тебя поцеловать, но потом ты снова исчез, и опять мне казалось, что навсегда. Но чудо повторилось, ты вернулся, обожженный, усталый, у нас была дивная ночь, а потом ты опять исчез, погрузился в эту страшную кровавую зарю. Мог не вернуться, мог умереть, но опять, по чьей-то чудесной воле, вернулся. Значит, судьбе угодно, чтобы ты ко мне возвращался. Нам нельзя расставаться. Без меня тебе будет ужасно. С тобой может случиться беда. Ты можешь совершить страшный грех, или ужасное злодеяние, или заболеть неизлечимой болезнью, или сойти с ума. Но если мы будем вместе, ты будешь жить вечно. Ибо так задумано. Мы не можем отказаться от чуда, которое нам подарили…
   Он слушал ее, и то, что она говорила, было напрямую связано с дивным волнением звезд. С быстротой перемен, протекавших на небе. С таинственным обновлением, которым было охвачно Мироздание и к которому она, говорящая, была причастна. Ночной вулкан белел, словно был сделан из теплого пшеничного теста, посыпан белоснежной мукой. Его мертвые, неживые породы, запекшаяся короста и магма превратились в дышащую плоть, которая плодоносила, взрастала в каждой одухотворенной частице. От вершины к подножию были выстланы разноцветные роскошные ковры, словно кто-то долгожданный должен был спуститься из сверкающих звезд, коснуться стопой ковра, снизойти из обновленного неба на обновленную, заново сотворенную землю. И надо торопиться, успеть перед его чудным Пришествием. Совершить наконец заветный поступок, тот, который вечно откладывался и которому настал последний, ускользающе-малый миг. Если его пропустить, то навеки закроются растворенные небеса. Живое, зовущее тебя Мироздание окаменеет, превратится в холодный остывший кристалл, куда, замороженное, будет запаяно отпавшее от небес человечество. И он, Белосельцев, среди бесчисленных мертвецов застынет в безжизненной глыбе льда, в тусклой безымянной комете, несущейся по мертвой Вселенной.
   – Ты слышишь меня? – спросила она. – Ничего не хочешь сказать?
   – То, что я скажу, не безумно. Мы можем сейчас, сию же секунду, взять друг друга за руки и улететь на небо. Где нас ждут, где развешаны для нас чудесные лампады, поставлены золотые венчальные свечи, поют сладкозвучные песнопевцы. Где уготована нам свадьба, та, что неподвластна огням и пулям, осквернению и вероломству, тлению и смерти. Одна лишь секунда, один поворот зрачков, и та звезда над вулканом, словно росинка, из голубой превращается в алую, и в этот ускользающий миг мы можем успеть. Оставим наши земные заботы и связи, земные дела и службы. Ты оставишь свой госпиталь, свой служебный контракт, свое обязательство работать здесь еще один год среди пожаров, расстрелов, бомбежек. Я отрекусь от своих неуемных страстей и привязанностей, откажусь от безумной гонки, в которую, как камень, меня метнула когда-то жизнь, и я мчусь, как безумный, ударяясь о континенты, о горящие города, о броню кораблей и танков, забыв, для чего я был создан, Кто и зачем напутствовал меня при рождении. Сорву с себя истлевшую, пропахшую войной и бедой одежду, и ты сошьешь мне белую холщовую рубаху, расшитую красным орнаментом, какую я видел в старинном карельском селе, где люди среди темных бревенчатых изб, среди лесов и озер ходили, словно белые духи, собирали малину с черникой.
   Он не знал, выговаривают ли эти слова его шевелящиеся губы. Или он молчит, а бессловесные мысли передаются ей через живой, дышащий эфир, делающий ненужными слова, переносящий человека из одной половины Вселенной в другую, превращающий его из воина в апостола, из палача в милостивца, из заблудшего и неверящего во всевидящего и благодатного.
   – Мы завтра поедем в Манагуа. Ты сдашь с рук на руки своего раненого субкоманданте. Я кое-кого навещу в посольстве и откажусь от дальнейших безумных заданий, которые мне поручили и о которых ты знать не знаешь. Мы возьмем билеты на ближайший рейс «Аэрофлота» и улетим домой. И домом нам будет не Москва, не твое Люблино, не мой Тверской бульвар, где нас найдут и потащат силком в прежнюю жизнь, а уедем с тобой в Карелию, где нас никто не найдет. Потеряемся для всех навсегда. Кинем гребешок, чтобы за спиной у нас вырос лес, через который нас не достать. Кинем зеркальце, чтобы разлилось огромное озеро, через которое не переплыть. Там есть старые заброшенные избы, русские печи, заросшие травой дороги. Мы поселимся в такой избе, я заново покрою крышу, обкошу крыльцо, побелю печь. Стану ловить рыбу, пахать вокруг землю. Ты станешь собирать в лесу грибы и ягоды, сушить целебные травы. И наша свадьба будет среди драгоценных снегов, полярных сияний, лунных морозных радуг. Гостями у нас будут лисы и зайцы, и к нам приплывет, встанет над нашей крышей разноцветная большая звезда.
   Он не произносил этих слов. Но она услышала их через бесшумное дуновение эфира, проникавшее сквозь стекло, за которым близко и белоснежно светилась ночная гора, и на ее вершине, на облаке, среди сверкания неисчислимых миров стояла чудная Дева, простирала к ним руки, окружала спасительным, благодатным покровом.
   – Ты слышишь меня? – спросил он, не растворяя губ.
   – Слышу, – ответила она бессловесно.

   Глава одиннадцатая

   Утром белая машина с крестом и надписью «Амбулансиа» стояла перед госпиталем. В нее усаживался раненый субкоманданте, бледный, неуверенный в движениях, опираясь на трость, но уже в военной форме, с кобурой. Ему помогали Колобков и Валентина. Военный прижимал сухопалую ладонь к груди, благодарил начальника госпиталя. Белосельцев уже побывал в реанимации, где иссохший, остроносый Ларгоэспаде, чуть шевеля синеватыми бескровными губами, слабо пожал ему на прощание руку. Сумка с одеждой, сачком, фотокамерой лежала на сиденье «Фиата», и Сесар восседал за рулем, величавый и добродушный.
   – Мы поедем за вашей машиной, – улучив минутку, сказал Валентине Белосельцев. – Узнаю, где ваша вилла. А ты попробуй выкроить время после обеда, и я за тобой заеду.
   – Не знаю, буду стараться. – Глаза ее были счастливо и испуганно раскрыты, словно переполнявшее их обоих чувство, связывающий их тайный уговор могли вдруг обнаружиться.
   – Удачи. – Колобков хлопнул его по ладони. – Не обжигайтесь, берегите плечо. Если что, сразу к нам, в ремонтную мастерскую. Починим.
   – Благодарю за техобслуживание. Теперь обеспечено еще двадцать тысяч километров пробега, – вторил ему Белосельцев.
   Две их машины, покинув госпиталь, вырвались из Чинандеги в направлении Манагуа. Оборачиваясь на зеленый, с перламутровым завитком вулкан Сан-Кристобль, Белосельцев благоговейно подумал, что и в его жизни случилась библейская гора, с которой прозвучал для него вещий голос.
   После горных дорог, утлых крестьянских домишек Манагуа возбудила обилием машин, многолюдьем, рекламами, стеклами магазинов. И он вспомнил, как весело было возвращаться в Москву из ранних журналистских командировок, из каких-нибудь туркменских кишлаков и чеченских аулов, из затерянных в лесах деревень в огромный, родной, радостно кипящий город.
   Сесар, не выпуская из вида санитарную машину, довел ее до небольшой, заросшей деревьями виллы в районе Линда Виста. Субкоманданте был встречен военными – несли в дом его вещи, опекали его, пока он, опирясь на трость, шел по тропинке. Валентина подбежала к Белосельцеву:
   – Запомнил дом? После обеда, часа в четыре, можешь приехать, и у нас будет время до вечера. Ты не раздумал? Все будет так, как ты говорил? – Она вопрошающе, страшась и наивно веря, смотрела на него, и он любил ее наивный, верящий, умоляющий взгляд, чувствуя нежность и свою зависимость от ее беззащитной веры.
   – Не раздумал. Приеду за тобой.
   Сесар провел свой запыленный, видавший виды «Фиат» сквозь утренний жар накаленного, шипящего города, мимо барочного, с завитками и вавилонами храма «Санто-Доминго», на окраину, к знакомой вилле. Близко волновались холмы в душной зелени, плыли синие кучевые облака, в которых копились дожди, шевелились лопасти света, вываливались отяжелевшие от влаги клубки темных туч, опутанные космами далекого ливня.
   Сесар ходил по дому, везде открывал окна и двери, пуская в дом теплые свежие сквозняки, выдувая застоявшийся жар. Ставил чайник, рвал на ходу конверты, читая накопившуюся почту. И уже звонил по телефону в университет, в Сандинистский Фронт, в Министерство обороны.
   – Виктор, за мной сейчас приедут друзья, отвезут в управление культуры. – Сесар говорил из соседней комнаты, где, сбросив военный мундир, облачался в свежую рубаху. – Завтра утром самолет идет на «Атлантик кост», в Пуэрто-Кабесас. Везет военных и снаряжение. Для нас оставлено два места… Позвони в посольство, там о тебе тревожатся… Я вернусь поздно, мне надо захватить медикаменты для Росалии… Кофе и хлеб ты знаешь где…
   – Спасибо, я знаю. – Белосельцев не торопился открывать Сесару свою тайну, не торопился отменять поездку в Пуэрто-Кабесас. Сейчас, дождавшись, когда Сесар уедет, он сядет за составление отчета, приготовит агентурные донесения. Побывает в посольстве, сообщит резиденту о выполнении задания, о намерении вернуться в Москву. И лишь вечером откроет свои планы этому добродушному деликатному великану, называющему себя «писателем», скрывая под этой нехитрой «легендой» свою работу в системе безопасности. Разопьет с ним на прощание бутылку «Флор де Канья». – Сесар, у меня просьба. Если тебя увезут на машине друзья, позволь мне воспользоваться часа на три твоим замечательным «Фиатом».
   – Хочешь на моем замечательном «Фиате» побывать у своего замечательного человека? Конечно, бери машину.
   – Ты замечательный, Сесар…
   Они пили кофе, и Сесар, поджидая друзей из Фронта, расстелил на столе, словно скатерть, карту Никарагуа, зелено-коричневый треугольник, охваченный с обеих сторон синевой. Белосельцев, поднося к губам чашечку смоляного кофе, пробежал глазами вдоль северной границы. Отыскал Саматильо, Чинандегу, Сан-Педро, где еще блуждала и плавала его бестелесная тень. Простился навсегда с вулканом, с шумным, шелестяще-белым океанским прибоем, над которым мчались черно-зеленые бабочки, с черным окном в палате, в которое кто-то огромный швырял шальные звенящие горсти. Перелетел через Кордильеры на Атлантическое побережье, где в зелени болот голубела струйка неведомой Рио-Коко, где ему не придется никогда побывать. Страна казалась тонкой мембраной, разделяющей два мировых океана. Дамбой, возведенной вулканами среди мировой воды.
   Сесар, предвкушая поездку и скорое свидание с женой, упирал в карту сильные смуглые пальцы, втолковывал Белосельцеву суть проблемы «мискитос». Вся страна делилась Кордильерами на две неравные доли. Запад, нисходящий к Тихому океану, был густо населен и возделан, покрыт городами, дорогами. Здесь осело большинство населения, развивались цивилизация и культура. Господствовал испанский язык, исповедовалось католичество. Здесь протекала реальная история, борьба за независимость.
   – Тут, на западе, мы совершили революцию. Она спустилась с гор Матагальпы и убила Сомосу, – вещал вдохновенно Сесар.
   Иное дело – восток, Атлантическое побережье, где горы ниспадают, уменьшаются, словно рассасываются в едкой, болотистой сельве, пропитанной ржавыми, сочащимися водами, хлюпающими ручьями и болотами. Душные ливни превращаются в едкие облака желтого тумана, скрывают островки и песчаные косы, на которых ютятся индейцы «мискитос», их редкие общины, чей удел – рыболовство, лесные промыслы, первобытные ремесла. Они почти не владеют испанским, людей с другой стороны Кордильер называют испанцами, считают завоевателями, отнявшими у индейцев страну. Понимают английский язык – североамериканцы владеют лесными факториями, используют «мискитос» на лесоповале, дают им работу и заработок. Католичество едва просочилось в сельву, где утвердилась редкая разновидность лютеранства, ведущая свое начало от чеха Яна Жижки. Неисповедимыми путями, словно оторванная ветка, переплыло океан, проникло в липкую сельву, зацепилось за островки индейских селений, где построены деревянные молельни и пасторы проповедуют индейцам заветы, рожденные в иной земле и истории.
   – Эти «мискитос» на самом деле исповедуют первобытные культы. Учебник, который я для них написал, такое же оружие, как «калашников». Только стреляет не в людей, а в невежество. – Сесар увлекся рассказом, готовя Белосельцева к завтрашнему рейду. А тот рассеянно слушал, из одной только любезности к Сесару, сознавая, что эти знания теперь не пригодятся ему. Завтра самолет, нудно жужжа моторами, унесет Сесара через Кордильеры, но уже без него. А ему теперь уготованы другие видения. Зимняя деревня, засыпанная снегом по крыши. Утром в черных окнах, в полукруглых печных проемах жарко краснеют дрова, и под ними розовеют сугробы. А ночью в голубых полях белоснежно светит луна, и пышные дымы, не колеблясь, тянутся в темное небо. Они с Валентиной выходят к колодцу, вытаскивают из гулкой глубины литые звонкие ведра, ставят на наледь. Смотрят, как плещутся в ведрах яркие осколки луны. Там теперь его жизнь, его будущее.
   – Именно в сельве, на Атлантик кост, – продолжал Сесар, не замечая его рассеянного взгляда, – началось контрреволюционное восстание «мискитос», стоящее индейцам обильной крови, отнимающее у революции множество жизней. Пасторы, управляемые из североамериканских центров, подстрекают индейцев к мятежу, провозглашают отделение от Манагуа. Целые селения снимаются с места, уходят в Гондурас, где молодых индейцев помещают в военные лагеря, обучают стрельбе и минированию, сводят в вооруженные группы. На каноэ, по Рио-Коко, по бесчисленным протокам и рекам, приплывают в Никарагуа, маскируются, уходят от погони. Нападают на патрули, на идущие по дорогам машины, взрывают мосты и причалы. Там, среди недоступных болот, на песчаной гряде, создана секретная база, куда из Гондураса должно переправиться контрреволюционное «правительство в изгнании», которое будет признано врагами Никарагуа. Войска сандинистов охотятся за мятежниками, ищут секретную базу, тонут в болотах, теряют бойцов. Ведут изнурительную, на топях и реках, борьбу, картины которой нужно заснять.
   Скажу по секрету, Виктор, мы сможем принять участие в захвате секретной базы. Туда не пускают даже наших военных журналистов, но тебе открыт доступ. – Сесар держал над картой смуглые сильные пальцы. Где-то под этими пальцами, задыхаясь от зноя, сдирая с автоматов тину, двигалась сандинистская рота, и сержант, чей портрет никогда не отснимет Белосельцев, брел по пояс в воде, расчесывая в кровь искусанное комарами лицо.
   Белосельцев кивал, делал вид, что рад открывшейся уникальной возможности. А сам думал, как вечером, когда красное солнце сядет за черные морозные елки, он подъедет к избе, скинет широкие, похожие на лодки лыжи, пройдет по хрустящему ледяному крыльцу, поставит в угол ружье, кинет затверделую тушку зайца, и с порога пахнет на него дух натопленой, обжитой избы, горячая беленая печь, и она, его Валя, обратит на него свое милое, простоволосое лицо, и на валенках его станет таять ломтик лесного снега.
   За окном засигналил автомобиль. Кудрявый молодой водитель, опустив стекло, махал из машины.
   – До вечера, Виктор, – заторопился Сесар. – Рассказ продолжу вечером и завтра, в самолете.
   Оставшись один, Белосельцев уселся за маленький письменный стол, освободив его от бумаг, пишущей машинки, керамического светильника с маслом, поставленного на случай, если погаснет электричество. Достал путевые блокноты, испещренные ему одному понятными знаками, его «тайнописью», с помощью которой стенографировал путевые впечатления. На чистом листе бумаги, используя особый «информационный» язык, экономный и чуть жестяной, с обилием сложноподчиненных предложений, стал писать агентурное донесение о результатах поездки, где сообщал о танкоопасном, плохо защищенном направлении на панамериканском шоссе от Гуасауле к Манагуа. О деревянных макетах установок залпового огня, над которыми в разведывательных целях пролетают «Т-18». О слабой береговой обороне в районе Коринто, где под угрозой находятся стратегические запасы горючего. О схватках в заливе Фонсека, которые могут послужить провокацией, вовлекающей в конфликт военные корабли США. О методах переброски оружия в Сальвадор в пограничном Сан-Педро-дель-Норте и о возможном вторжении с севера, ставящем целью перекрытие каналов поставки.
   Недавние зрелища, величественные картины природы, людские страсти, их смерти и победные клики облекались в сухие, лишенные сока и цвета фразы, чуть дребезжащие, как тонкая жесть, в которую он завертывал драгоценную развединформацию. Делал это умело и с удовольствием, думая, что это последняя в его жизни сводка и ему больше не пригодится ходульный «информационный» язык, «тайнопись», похожая на ассирийскую письменность из глиняных табличек Хаммурапи.
   Кончил работать, вложил исписанный листок в аккуратную кожаную папочку, с какой являются на совещания. Запер виллу, положив ключ под условленный камень. Щурясь на яркие желтые цветы, источающие душный, как скипидар, аромат, пошел к машине и поехал в посольство.
   В посольстве он столкнулся с культурным атташе Курбатовым, который, уже не видя в Белосельцеве обременительную обузу, дружески с ним раскланялся.
   – Завидую вам, Виктор Андреевич, – качал головой Курбатов, выслушав беглый рассказ Белосельцева о поездке на север. – Столько сразу увидели. Год здесь работаю, а за пределы Манагуа не выезжал. Каждый день рутинные хлопоты. То делегация, то выставка, то какой-нибудь писатель приедет, то их студентов в Москву отправляй. Сейчас, не поверите, ночи не сплю от заботы. Сюда на гастроли приезжает наш цирк. В Мексике гастролировали, а теперь – в Никарагуа. Проблема – где устроить слона. Как обеспечить животному нормальное питание. Циркачи телеграммой сообщили его рацион. Столько-то белков, столько-то углеводов. А откуда я знаю, сколько где углеводов.
   – Видимо, они полагают, что атташе по культуре все должен знать, – посочувствовал Белосельцев.
   – Да, но слоновью гастрономию я не изучал, – раздраженно возразил атташе и исчез.
   Белосельцев нашел кабинет полковника Широкова, резидента. Помощнику, работавшему над бумагами в тихом шелесте кондиционера, сообщил свое имя, желание увидеть полковника.
   – Там совещание, – сухо и недоверчиво ответил помощник, рассматривая Белосельцева, словно сверял его образ с невидимой, хранимой в памяти картотекой. Дверь в кабинет отворилась, и хозяин, с сигаретой, в легкой рубахе, возник на пороге.
   – Николай, приготовь машину на 13.00, – сказал помощнику. Увидел Белосельцева, узнал, шагнул из кабинета, пожал крепко руку. – Мне сообщили, что вы прибыли.
   – Пришел представиться. Узнать, когда вы мне уделите время.
   – Весь день страшно занят. Приходите сюда в 22.00, если это для вас не поздно. Будет тихо, безлюдно, поговорим обо всем. – Серые глаза полковника смотрели устало. Подстриженные виски были серыми, на лице лежали серые тени, как грим усталости.
   – Я хотел бы вам передать. – Белосельцев протянул папку с отчетом. – Приду в назначенное время.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация