А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 22)

   – Как ты все это узнала? Как узнала про бабочек? – воскликнул он изумленно.
   – Потому что люблю…
   Великан блеснул вспышкой. Озарил их, лежащих, оставив на стене брызнувший светом квадрат. Белосельцев вдруг понял – Кто послал великана. Кто вложил в огромные руки сверкающий объектив. Тот, Кто готовился их воскресить. Кто выткал на плащанице их любящие губы, глаза. Через тысячу лет, когда, облетев мироздание, на землю вернется звук колокола, растревоженного птичьим крылом, они встанут из праха. Созданные из частичек света, обретут дышащую плоть. Пойдут босыми стопами по белым снегам среди разноцветного волшебного сада.
   Ему захотелось исповедаться ей. Рассказать свою жизнь. Открыть свою тайну разведчика.
   – Я должен тебе что-то сказать…
   Она наклонилась над ним, прижалась губами к груди, туда, где билось сердце, и стала дышать. В сердце от ее дыхания стало рождаться нечто, похожее на летнее облако. Он смотрел на это пышное великолепное облако, шагая по заросшей лесной дороге вдоль длинной, наполненной водой колеи. Чувствовал, как пахнут синие сырые цветы. Слышал, как слюдяные стрекозы сшибаются над его головой. Лес начинал редеть, сквозить голубой опушкой с тем маленьким вялым стожком, где он любил отдыхать, перед тем как пройти просторное светлое поле, которое было не полем, а вершиной горы, травяной и зеленой, в разводах теплого ветра. С горы открывался простор с заливными лугами и старицами, с чудесной рекой, вдоль которой паслись табуны, темнели деревни, белели среди изб колокольни. И если встать на скользкие травы, распустить пузырящуюся, наполненную ветром рубаху, сделать вольный свободный взмах, тебя поднимет, положит грудью на струящийся воздушный поток, понесет над простором. Над пастухами, косцами, опустившими мокрые косы, задравшими красные, обожженные солнцем лица на тебя, пролетающего в пузырящейся белой рубахе.
   – Милая, – говорил он, чувствуя ее губы у себя на груди. – Люблю тебя…

   Глава десятая

   Утро было голубое, без облачка. Вулкан, омытый ливнем, казался огромной перламутровой раковиной. Весь луг за палатками мокро, многоцветно сверкал. Врачи, пользуясь воскресным днем, собирались на океан. Кидали на сиденье автобуса плавки, теннисные ракетки, надувные матрасы, втаскивали ящики с пепси. Белосельцев осторожно, приоткрыв белые створки двери, заглянул в реанимацию. Ларгоэспаде лежал на спине, уже без ребристой, конвульсивно сокращаемой трубки. Недвижно смотрел в потолок, худой, желтолицый, выставив из глубокой подушки свой заостренный нос. Белосельцев дождался, когда у сержанта дрогнуло веко, подтверждая его возвращение к жизни. Бесшумно, на цыпочках отошел от дверей.
   Сесар подкатил на своем «Фиате», выбритый, выглаженный, в нарядной шляпе, в белой рубахе, где-то оставив свою мятую военную форму.
   – Какие планы, Виктор? Все, что хотели, мы выполнили. Теперь в Манагуа, а после, если получено разрешение, в Пуэрто-Кабесас, на Атлантический океан.
   – Дорогой Сесар, согласись, странно лететь на Атлантический океан, так и не искупавшись в Тихом. Посмотри, вся публика едет на пляж. Давай и мы поедем. Возьмем с собой одного замечательного человека и поедем куда-нибудь на пляж. А в Манагуа послезавтра.
   – Отлично, Виктор. Приглашай своего замечательного человека. Я провезу вас в одно прекрасное место, в Эль-Велеро. Мы с толком проведем день.
   Белосельцев пошел искать Валентину, но долго искать не пришлось. Она шла навстречу, смотрела себе под ноги, словно ступала по прямой проведенной линии, но он знал: она его видит, идет к нему. Остро пережил то короткое, перед утром, время, которое провел без нее, как непрерывное ожидание, непрерывное мечтание о ней. Она была в белой короткой юбке, в белых туфлях, в золотистой открытой блузке, загорелая, очень свежая и юная. Шла, и, опережая ее, летела к нему навстречу прозрачная живая волна, словно бесшумная весть о ней.
   – Какая? – спросил он, когда она приблизилась.
   – Что «какая»? – улыбнулась она.
   – Какая весть?
   – Хорошая, добрая.
   – Скучал по тебе.
   – Ты шел с полотенцем и даже не смотрел в мою сторону.
   – Чтобы люди кабы чего не сказали.
   – Уже сказали. Много ли надо людям. Мне мои женщины утром: «Ну как, Валентина, фотография будет? Ты ему скажи, чтобы прислал фотографию».
   – Поедем на океан. Возьму фотокамеру. Сесар повезет нас в какое-то прекрасное место.
   – Чудесно. Вот только скажу Колобкову. А весть-то, знаешь, какая? Завтра я сопровождаю субкоманданте Мануэля в Манагуа. Там он пробудет неделю, а потом отправится в часть, в Пуэрто-Кабесас. Значит, и в Манагуа с тобою увидимся. Вот ведь какая весть!
   – Хочу обнять тебя, можно? – Он потянулся к ней, но мимо проходила монашка, и он, чопорно поклонившись, сказал: – Доброе утро, сеньора.
   – Подожди меня в машине, возьму купальник и полотенце… «Доброе утро, сеньора». – Валентина смешно передразнила его и легко скользнула к палатке.
   Они мчались по шоссе к океану, удаляясь от перламутровой горы, напоминавшей увеличенную до небес «Венеру» Боттичелли – обнаженную красавицу, стоящую на морской раковине. Белосельцев удивлялся: вчерашний жестокий бой, его страсти и страхи не исчезли, но отодвинулись вглубь, повинуясь загадочному масштабу переживаний. Уменьшились, перенеслись по загадочной перспективе на дальний план бытия, заслоненные чудесной ночью и ослепительным утром, которые вывели вперед давние, юные, казалось, исчезнувшие мгновения счастья.
   Белосельцев и Валентина устроились на заднем сиденье. На переднем, рядом со шляпой Сесара, находились корзина с провизией, фотокамера и несобранный, разделенный на легкие трубки сачок. «Марипосы», – усмехался Сесар, когда во время их путешествия видел тоскующий, жадный взгляд Белосельцева, провожающего какую-нибудь лазурную морфиду, пролетающую над орудийной установкой.
   Мчались, дурачились – главным образом Валентина и Сесар.
   – Переведи ему, – просила она, – Сесар, я заметила, никарагуанские мужчины как-то особенно грациозно водят машины, носят элегантные шляпы и неподражаемо пьют из чашечек кофе.
   Сесар морщил в улыбке губы:
   – Виктор, переведи… Мы, никарагуанские мужчины, останавливаем машины, снимаем шляпы и перестаем пить кофе, когда видим таких очаровательных женщин, как вы.
   Она смеялась, продолжала теребить Сесара:
   – Переведи… Здесь, в Никарагуа, я видела сандинистские митинги, военные парады и церковные службы. Но не видела свадеб. Что такое «брак по-сандинистски»?
   – Виктор, будь любезен, переведи… «Брак по-сандинистски» – это когда мужа и жену разделяют Кордильеры, они избегают сентиментальных уверений, таких как: «Люблю тебя, моя радость!» Или: «Не могу дня без тебя прожить, моя прелесть!» Вместо этого говорят друг другу при встрече: «Контрас» не пройдут!»
   Это казалось ей смешным, остроумным. Смеялась, хватала Белосельцева за руку, приглашала его смеяться.
   Они свернули с шоссе и покатили по гравию, по узкой дороге в холмах, пока не подъехали к воротам, на которых висели плети вьющихся алых роз и красовалась надпись: «Эль-Велеро». Вышел охранник. Сесар уплатил деньги, и их впустили в горячий солнечный сад, сквозь который дохнул синевой океан, зашелестел, закипел белой пеной. Они катили вдоль чистых песков, у самого прибоя, и Белосельцев видел, как устремилась она к океану, как радостно сощурились ее глаза. Загнали машину в розоватую древесную тень, заглушили мотор, и иные звуки – ветра, листвы, перелетающих птиц и тяжелого, ахающего и опадающего плеска – окружили их. Из кроны дерева на капот упал бронзовый жук, лежал, хватая лапками воздух, перевернулся и побежал, чуть постукивая по железу.
   – Купаться! – сказала она. – Вы вперед, а я надену купальник.
   Сесар разделся, ушел к океану, темноволосый, со связками могучих мускулов, косолапо ступая, пробегая кварцевый раскаленный песок. С разбегу обрушился в воду, утонув в шипящем белом рулоне. Белосельцев – за ним, по цепким колючим травам, по жгучему, нестерпимому противню, проминая сыпучие лунки, из которых било в пятки стеклянное пламя. Поскорей к влажной прибрежной черте, к мелкой отступающей воде, брызгая, чувствуя лицом огромное, налетающее, голубое, а спиной – ее гибкую, под деревом, белизну. Упал в пену, в шум, в грохот донных кипящих водоворотов, в звон стремительных струй, пропуская над собой ахающую зеленую громаду волны, сбрасывая ее, как огромную шубу, с плеч. Стоял на откате, счастливый, ослепленный, слизывая с губ соль, отводя с глаз волосы. Рядом Сесар фыркал, шлепал себя по курчавой груди, бычил голову навстречу новой волне.
   – Сесар. – Белосельцев нырнул под острый треугольник волны, оглядываясь на ее отлетающую рваную плоскость в пузырях растерзанной пены, подплыл к Сесару, к его усатому фыркающему лицу. – Ты, ей-богу, похож на черного кита, дующего в свой китовый ус. – И ловко, ладонью, пустил в него водяную струю, слыша, как твердо она разбилась о его бронзовый лоб, оставляя солнечную водяную брошку света.
   – А ты, Виктор, похож на белого кита, у которого усы срезаны бритвой «Жилетт». – Белосельцев получил в ответ такую порцию соли и блеска, что задохнулся. Нырнул, отплывая подальше, перевертываясь, кувыркаясь, смеясь под водой и снова захлебываясь. Посмотрел на берег и увидел, что она идет к океану.
   Она была в купальнике почти телесного цвета. Щурясь сквозь падающие капли, он видел ее не только глазами, но и губами, руками, грудью. Чувствовал ее своим холодным мокрым телом как горячую, излучающую жар отливку. Она пробежала, выбрасывая ступнями белые фонтанчики песка, оставляя цепочку следов. Налетела с криком на брызги, мгновенно опустилась, накрытая белым клубком. Поднялась и стала как из стекла. Блестела плечами, бедрами, упавшими на лицо волосами. Купальник ее казался прозрачным, не скрывал наготы, и она снова кинулась в зеленую пасть волны. Пронырнула и выскользнула, поплыла от берега, сильно подымая над головой белые треугольники локтей, скрываясь за новым, закипавшим перед ней бугром. Белосельцев поплыл за ней. Не видел ее среди брызг, но знал, что движется по ее следу. Его тело занимает в воде то место, где только что плыла она. Губами, закрытыми веками, невидящей, погруженной под воду головой он ловил звучание, тепловое свечение, плотное волнение, оставляемое ею в океане. Радостно подумал: должно быть, вот так рыбы находят друг друга.
   Поднял лицо. Она не плыла, смотрела на него близко, улыбалась, ладонью отвела нависшую прядь. Он нырнул, открыл под водой глаза и сквозь соляной ожог увидел приближающийся оранжевый свет. Протянул руки, и быстрое, гибкое тело скользнуло, вырвалось из его объятий. В буруне выскочил, задыхаясь, успев услышать ее испуганный возглас:
   – Ты с ума сошел!..
   Приблизился, тронул ее мокрое, выступившее из воды плечо. Поцеловал и легко соскользнул вниз, ушел в глубину, охватив, огладив всю ее гибкую, колеблемую длину, видя исходящие от ее ног лучи и лопасти солнца. И пока хватало дыхания, обнимал, касался губами этих подводных лучей, зеленоватых водяных завитков вокруг ее живота.
   – Ты безумный!.. Нас Сесар увидит!..
   – Поплыли подальше от берега!..
   Они отплыли далеко, так что бегущие один за другим круглые валы скрывали побережье. И здесь, среди водяных перекатов, плавало дерево с отломленным, расщепленным корнем, черными, отсырелыми суками и обильной, сочно пахнущей листвой. Видно, недавний ураган вырвал это дерево из прибрежного грунта, поднял вихрем на воздух и кинул далеко в океан. Теперь оно качалось в волнах, длинные, глянцевитые листья пахли душным, сладким эфиром. Они поднырнули под дерево и всплыли среди веток, накрытые мокрой листвой, прилипшей к их плечам и лицам.
   – Мы с тобой где? В лесу? В океане? – смеялась она, сдувая с губ мокрый листок, щурясь от плеснувшей сквозь зелень пригоршни брызг.
   Он обнял ее, и она, отпуская ветку, вместе с ним медленно погрузилась в зелено-белую глубину. Прижимая ее к себе, теряя вес, перевертываясь вместе с ней в невесомости, увидел высоко над собой солнечную играющую поверхность, туманную, окруженную лучами тень дерева. Вынырнули, вновь попали в листву, в запахи коры и древесной жизни среди хлюпанья и сверкания океана.
   – Мы с тобой птицы или рыбы? Живем на ветках или в море?
   Они ухватились за ствол, утопили его. Чудилось, дерево вырастает из океана, а они плавают вокруг вершины, водят свои хороводы. Ветка накрыла ее, и он целовал ее и ветку, чувствуя ногами ее колеблемые ноги, а сквозь мокрые соленые листья – ее розовые дышащие губы.
   – Что ты делаешь? – слабо противилась она. Он совлекал с ее плеча оранжевую бретельку, опускал купальник, видя близко у глаз мокрую, круглую, незагорелую грудь с розовым соском. Целовал, глотал соленую влагу. Опускал купальник до округлого живота, до светлого, как золотой завиток, лобка. – Боже, что ты делаешь… – Он сильно обнимал ее, прижимая грудью к стволу, пенил плечами воду, накрывал жаркой ладонью ее мокрые, лежащие на древесной коре пальцы.
   Они лежали в океане, разделенные деревом, в колыхании волн, словно две рыбы, утомленные нерестилищем. Пропуская руку сквозь листву, он слабо касался ее. Вода лилась через них, тихо журчала, окатывала блеском. И ему казалось, у дерева есть глаза, дыхание, память, оно обнимает их своими зелеными объятиями, будет помнить о них.
   Медленно, утомленно вернулись на берег. Лежали в изнеможении на мокром, утрамбованном прибоем, песке. Смотрели, как над белыми россыпями стекленеет горячий воздух. Сесар, похожий на мираж, открыл капот «Фиата», чем-то осторожно позвякивал. Время от времени волна доставала их, охватывала ослабевшими прозрачными языками, охлаждала. Обломком ракушки она выводила ему на песке:
   – Вот посмотри, где мой дом в Москве. – Она надрезала лезвием ракушки плотный песок. – Вот они, Люблинские пруды. Если пойти вдоль берега, то раньше здесь были заборы, палисадники, деревянные домики, кусты сирени, и стоял наш дом. На нем были резные ставни, выточенные еще моим прадедом. А вот здесь, – ракушка взрезала песок, и ее рука была в мельчайших разноцветных песчинках. Он чувствовал, как они высыхают, светлеют, искрятся разноцветными лучиками, – если перейти железную дорогу, то начинаются поля, пойма Москвы-реки. Когда была маленькая, вечно увязывалась за взрослыми девочками, ходила с ними в поля, смотрела на Коломенское, на пароходики, на поезда…
   – Говорят здесь, у Коломенского, шло войско Дмитрия Донского. Мимо твоего дома. – Он отобрал у нее ракушку и провел черту, огибая нарисованные ею линии.
   – Вот здесь, вдоль берега. – Она вернула себе ракушку, начертила дугу, которую он мгновенно превратил в течение Москва-реки, в высокий зеленый берег, в бело-розовое затуманенное Коломенское.
   – Расскажи о себе, – просил он. – Хоть немного. Как жила-была до того, как сюда приехала.
   – Как жила? – Она держала на ладони перламутровый осколок ракушки, будто это и была вся ее прошлая жизнь, которую бесхитростно ему открывала. – С мамой живу. Мама в больнице работает. Отец от нас рано ушел, живет далеко в Сибири. Любила историю, работала немного в музее, а выучилась на медсестру по маминому настоянию. Поступила в университет, думала, что стану историком, ездила в экспедицию в Суздаль, но бросила, не хватило терпения. Было увлечение, мимолетное. Почти под венец пошла, но потом все расстроилось. Когда предложили сюда поехать, сразу и согласилась. Наверное, предчувствовала, что встречу тебя. – Ракушка с ее ладони соскользнула на песок, и он бережно подобрал перламутровую теплую створку. – Что тебе еще рассказать? Нрав обычный, немного романтична, пожалуй. Цыганка одна нагадала, что я ревнивая, мужа буду любить, мучить ревностью, подозрениями, но пойду за ним до конца, до плахи. Наверное, суетная. По гостям люблю бегать, скакать, люблю украшения, наряды. Но и дома люблю посидеть, хоть все воскресенье у телевизора. Посуда не вымыта, дом не прибран, мама ворчит. Зато картошку умею такую поджарить, пальчики оближешь.
   Шутила, не шутила? А он ловил, собирал эти крохотные цветные песчинки – знание о ней. В эти дни, во время урагана и вчерашнего ночного ливня, когда погибал, когда она его воскрешала – выносила из огня, извлекала сплющенный комочек свинца, – он узнал о ней главное. Сильна, великодушна, добра, сильнее его и щедрее. Появилась в его судьбе неслучайно, на ее мучительном, больном переломе – подхватила и понесла. Он был ослеплен ее появлением. Во время молний на нее было невозможно смотреть. Она была лишена обыденных человеческих черт. Была не женщина, а статуя на носу корабля, плывущего по зеленым Карибам, зарей над Сан-Педро-дель-Норте, вставшей над горами Вифлеемской звездой, деревом среди океана. Она вышла из него самого, как выходит виолончель из сафьянового футляра. Как литая скульптура из глиняной формы. Как женщина из мужского ребра. Она повторяла его, была сотворена из тех же молекул и клеток, как зеленый живой побег на засыхающем дереве. Но теперь постепенно он вглядывался в ее живые черты. Дорожил каждой новой подробностью, каждой малой песчинкой, приставшей к золотистой руке.
   – А в комнатах у нас так все устроено. – Она вычерчивала план своего жилища, на случай, если он в нем появится. – Вот мамина комната. А вот кухня. А вот моя. Окно на юг. Ночью видны электрички, словно огненные бусинки. А днем много солнца. Здесь мой шкаф стоит, здесь столик, здесь кровать. А вот здесь висит акварель, которую мне поклонник один подарил. Сначала была очень яркая – сад, беседка, – а потом вся выгорела, потому что солнце прямо на нее… – Он представлял ее жилище, умилялся чему-то, может быть, выгоревшей на стене акварели. – Посмотри-ка скорей, кто это? – Она приподнялась, указывая в океан.
   Огромные, темные, против солнца летели птицы, похожие на птеродактилей. Мощно одновременно взмахивали крыльями, вытянув тяжелые клювы. Одинаковые, связанные синхронно с пульсацией волн, отражением солнца, шумом прибоя – порождение этих древних природных сил. Повинуясь мгновенной, сработавшей в них команде, складывали крылья. Поочередно, по намеченной в небе ниспадающей линии, снижались и падали в океан. Вздымали брызги, исчезали бесследно.
   Он искал среди вод исчезнувших птиц, волнуясь, считая секунды. Через долгое время увидел в стороне вынырнувших, качавшихся на волнах пеликанов. Раскрывали широкие клювы, отряхивали крылья, и у одного в клещевидных створках сверкнула рыба. Вдруг остро, счастливо подумал: когда-нибудь с ней будет сидеть в ее комнате, смотреть на мигающие за окном электрички, вспоминать громадных, пролетевших над водами птиц.
   Сесар подзывал их криками и взмахами. И то, к чему он их подзывал, была расстеленная в тени скатерка. На ней потные, мокрые от океанской воды бутылки пепси, колючая гора розовых усатых креветок.
   – Обед по-сандинистски, – приглашал их Сесар.
   – Да это просто скатерть-самобранка! – восхитилась Валентина. – Переведи… Сесар, я так и знала, что у вас есть скатерть-самобранка!
   – Не знаю, как по-испански «скатерть-самобранка».
   – Ну переведи, что у него скатерть-автомат…
   – У него автомат совсем другой системы – «Калашников».
   – Ну тогда переведи, что он замечательный…
   Они лущили креветок, выпивали скопившиеся в скорлупе сладковатые капельки, душистые, с запахом моря. Откидывали скорлупки на песок, где они тотчас становились добычей проворных муравьев. Пили из бутылок прохладное пепси. Сидя в тени, Белосельцев чувствовал, как горит его тело, глотнувшее ультрафиолета. Все, что он пережил вчера, жестокое, страшное, было где-то рядом, но словно отслоилось, отступило, и возникла пустынная синева океана, без вертолетов и боевых кораблей, где господствуют пеликаны и рыбы. И Сесар, без портупеи и камуфляжа – гологрудый, волосатый, гостеприимный хозяин. И прелестная, желанная женщина, ставшая дорогой, ненаглядной.
   – Попроси у Сесара позволения поводить его замечательный автомобиль. В Москве я немного училась. Как всегда, не доучилась, но за руль держаться умею. Тут, слава богу, нет ни фонарей, ни столбов…
   Она светилась нетерпением, детской наивной страстью, поглядывая на «Фиат». Белосельцев перевел ее просьбу.
   – Пускай поводит, – ответил Сесар. – Мы приезжали сюда с женой год назад. Росалии вот так же захотелось поводить машину. Мы проехали немного дальше, за те деревья. Вы увидите, там есть взлетно-посадочная полоса, построенная еще при Сомосе. Он прилетал сюда на спортивном самолете покупаться и повеселиться. Теперь там никто не садится. Но место для гонок отличное.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация