А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 20)

   Глава девятая

   Он проснулся не от звука, а от бесшумного налетающего толчка, колыхнувшего не гамак, а что-то внутри, в груди. Сердце соскользнуло, косо сместилось, забилось редко и сильно. Глаза раскрылись, и на глазные яблоки твердо, страшно надавил огромный красный палец. Заря грозно, близко пульсировала в прогале черных гор, посылала из своей сердцевины напряженные бесшумные импульсы. Словно небо разрезали скальпелем, раздвинули грудину, и открылась красная хлюпающая полость, ухающее, липкое сердце. И в ней, в заре, стал возникать, нарастал, ввинчивался, заполняя все небо, свистящий спиралеобразный звук, воздушно-металлический и секущий. Саданул треском по соседним домам, черепицам, кронам деревьев. Опадал, осыпался мелким шуршанием и стуком. И мысль: «Началось!.. Штурм!» – страх, мгновенная готовность, нервная будоражащая радость, острая чуткость слуха, зрения, всех проснувшихся, дрогнувших мышц, звенящий яростный бег вскипевшей крови.
   Вывалился из соседнего гамака взлохмаченный Сесар. Толкал рубаху в брюки, не попадал громадной ногой в пыльный башмак. Полураздетый, вытянув худую шею, в чувяках, волоча автомат, выскочил председатель Эрнесто, замер у дверей в чуткой позе, устремив к заре круглые птичьи глаза. Новый, раскручивающийся винтообразный звук налетел, вонзился, рассек землю со свистом. И вслед за ударом, как его продолжение, повсюду залаяли и завыли собаки, заревели коровы, истошно, захлебываясь, заплакал ребенок, и где-то за деревьями, за домами поднялся тонкий женский визг. Белосельцев, словно нанизанный на этот визг, распрямлялся, опоясывал себя ремнем с пистолетом, вешал на грудь фотокамеру, прямо на колотящееся, зрячее сердце, которое, помимо зрачков, видело зарю, листву в красных мазках, винно-красный, отражающий небо осколок бутылки.
   – «Контрас»!.. Атакуют!.. Через кладбище, на пекарню!.. – сказал председатель, взводя автомат. И резко, по-мальчишески, пузырясь распущенной белой рубахой, не оглядываясь на испуганное умоляющее лицо жены, кинулся через сад. Исчез там, где начиналась стрельба, лопались, длились, подскакивали вверх, что-то подбрасывая и дырявя, автоматные очереди.
   – Мы куда? – Белосельцев оглянулся на Сесара, открывая объектив фотокамеры, стремясь за исчезающим председателем, в сторону треска и грохота.
   – Не сметь!.. – резко, грубо, загораживая дорогу, почти отталкивая, сказал Сесар, передергивая затвор «калашникова». Теснил Белосельцева за угол дома, и тот послушно отступал, повинуясь приказу, подчиняясь этому большому, ставшему гибким, по-звериному легким человеку, понимающему смысл этих свистящих спиралей, этой пульсирующей зари, метнувшейся в траве горбатой очумелой собаки.
   – К машине!.. Быстро!.. – командовал Сесар, чуть ли не грозя, давя на него автоматом, заслоняя от стрельбы.
   Они спускались по улице к площади, по узкому, вымощенному булыжником желобу, подгоняемые плотным потоком не воды, не воздуха, а стремительной турбулентной опасности, толкавшей их в спину. Навстречу этой опасности в гору, одолевая гравитацию, одолевая душное, сорное, несущееся сверху течение, бежали люди. Бородатый милисиано, жилистый, косолапый, тот, что смазывал автомат лампадным маслом, открыл черный рот, сипло дышал, держал на весу смазанное накануне оружие. Другой крестьянин, «сандинист до гроба», перепоясанный остроконечными пулями, придерживал шляпу, словно боялся, что шквал с горы сорвет ее и покатит по улице. Промчались молодые цепкие парни, белозубые, чернокудрые, расставив локти, с винтовками наперевес, точно бежали кросс. И все туда, вверх, где что-то творилось, сшибалось, рассылало во все стороны траектории схватки.
   Вышли на площадь. «ИФА» высилась у церкви, шофер – нога на ступеньке – стоял у открытой дверцы, беспокойно озираясь. Белосельцев слушал бой, который, как казалось ему, охватывает город дугой, двигаясь над крышами острым секущим серпом, натыкаясь на трубы, черепицы, крошась и искря, углубляя лезвие в город. И знакомое, похожее на безумие чувство, из страха, сладострастия, ярости, желание испытать пьянящую опасность, искусить судьбу, стать свидетелем беспощадной сшибки страстей и огненной ненависти – это испытанное многократно чувство захватило его, впрыснуло в кровь возбуждающее нетерпение и бодрость.
   Через площадь две женщины, охая, причитая, провели раненого. Он был бледный, одной рукой обнимал за шею женщину, другая рука, с оторванным рукавом, перемотанная белым, висела вдоль тела, проступала у локтя желтоватой кровью. Вторая женщина несла на плече его винтовку, как мотыгу, прикладом вверх. Белосельцев следил за ними, забыв о фотокамере. Спохватился, когда они скрылись.
   Внезапно у машины появились солдаты. Сержант Ларгоэспаде, энергичный, с голой потной грудью, с болтавшейся пулей-амулетом, зыркал во все стороны сразу, гибкий, как обезьяна, готовый нестись, стрелять. Солдаты, и среди них девушка, казалось, повторяли мимику и жесты своего командира.
   – Ехать нельзя!.. – сказал сержант. – Перерезали дорогу!.. Их отбивают у источника!.. Из Синко-Пинос идет подкрепление!.. Мы в траншеи, на рубеж обороны!.. – Он обернулся к солдатам, указывая автоматом на гору. – «Контрас» не пройдут! – Это было сказано для солдат, которые кинулись за сержантом по улице. Белосельцев видел, как двигаются в беге широкие бедра девушки, колышется под рубахой грудь, как по-девичьи, носками врозь, бежит она за сержантом. И опять спохватился, когда исчезли, – не вскинул фотокамеру.
   – Виктор, – Сесар наклоненным корпусом стремился вослед солдатам, – лезь на колокольню, будь там! Оттуда ни шагу! Это приказ! Приказ Фронта! Я скоро вернусь!.. – и мощно, тяжело громыхая бутсами, понесся, толчками одолевая несущийся сверху поток.
   Белосельцев вошел в церковь, еще в утренних сумерках, с разноцветными фигурами Спасителя и Девы Марии в тенистых алтарных нишах. Поднялся на колокольню, на деревянную площадку, удивляясь тому, что снова здесь оказался. Те же, похожие на фляги, неровно отлитые колокола и выцарапанное гвоздем на известке слово «аве». Выглянул. Заря пожелтела, утратила алое. Горы были в желтой чересполосице света, и вся низина с ручьем и кладбищем курилась желтоватым туманом. В тумане било, потрескивало, выбрасывало ломкие, во все стороны летящие трассы.
   Зрелище этих великолепных утренних гор, волнистых черепичных крыш, колючих пунктиров, ярких в тени и мгновенно гаснущих на светлом небе, звуки боя, которые, как колеса великаньих колесниц, катались по каменным мостовым, возбуждая, пугая, восхищая, – все это наполнило его жадным азартом и страстью, тем, что все эти годы делало его жизнь неповторимой, вырывало из пресной обыденности, награждало ярчайшими переживаниями, в сравнении с которыми благополучие и комфорт казались пошлой бессмыслицей. Только эти картины стреляющих континентов, где в неукротимых страстях бушевало, сталкивалось неуснувшее, непокорное, не завершенное в своей истории человечество, – только это имело цену. И он испугался – не выстрелов, не смерти, а того, что он, свидетель уникального зрелища, пропускает его. Встал на колени, раздражаясь, локтем сдвигая с бедра мешавшую ему кобуру. Стал фотографировать графику гор, ребристые черепицы, строчки автоматных очередей, мелькающих среди колоколов. «Хорошо, хорошо! – ободрял он себя, ободрял свою камеру, еще и еще раз посылая ее в работу, надеясь на ее безотказность. – Умница!.. Молодец!.. Хорошо!..»
   Громко стуча копытами, отталкиваясь от камней, промчалась ошалелая лошадь. Всадник привстал в стременах, забросив за спину две винтовки. Через седло, свисая, волочась, трепыхалась пулеметная лента, латунная, яркая. Лошадь, вылетев на площадь, поскользнулась на траве, выбросила клочья земли и, изменив направление, помчалась вниз по дороге, и всадник, теперь уже в профиль, жестоко бил ее плетью. «Хорошо!.. Молодец!..» – провожал его Белосельцев, успевая многократно проследить объективом путь лошади, разрывая на отдельные кадры ее безумный галоп.
   На площадь выбежала женщина с рассыпанными волосами. Гнала перед собой, подталкивала двух малых детей. Прикрывала их сверху матерчатой полосатой накидкой. Оглядывалась, заслоняла, кричала на детей, подгоняла. Добежали до траншеи, спрыгнули в нее. Дети юрко, как перепелки, побежали по окопу, а женщина, возвышаясь по грудь, все так же несла над их головами тряпицу. Белосельцев снимал их сверху, видел, как попали они на залитый водой участок траншеи, плескались в нем, юркнули куда-то под землю.
   Сбоку из-под откоса, босой, враскоряку, вылез человек, громко, истошно крича: «Хуанито убили!.. Хуанито убили!..» Побежал через площадь, косолапо, держа рукой другую руку с растопыренными окровавленными пальцами, с которых текло, и пальцы казались острыми, длинными, до земли.
   «Хорошо!.. – продолжал фотографировать Белосельцев, хваля, лаская, благодаря свою камеру, задыхаясь, протискиваясь головой между колоколов, чувствуя запах окисленной меди и птичьего сухого помета, растревоженного его башмаками. – Миленькая моя, молодец!..»
   Он чувствовал: все происходящее драгоценно и страшно. Все важно, все отпущено только ему, единственному. Даровано Кем-то Невидимым, кто выбрал именно его. Наградил грозными зрелищами, дабы спасти моментально исчезающие кадры бытия, которые он ловил своей фотокамерой. Чтобы потом, не завтра, не в Москве, быть может, не в продолжении его исчезающе малой жизни, их выхватили из небытия. И исчезнувшее время, и убитые люди воскреснут.
   Его неподвижность здесь, на колокольне, была гарантией того, что весь подвижный, мгновенно меняющийся мир натолкнется на его фотокамеру. Налетит, вольется в узкую, из лучей и стекол, воронку. Каждый кадр был маленький жаркий ожог. Сжигал в нем, фотографе, часть бытия. И эта испепеленная частица его жизни тайно превращалась в молекулу будущего воскрешения. Крохотное черное жерло фотокамеры, словно реактивное сопло, извергало из себя сгоревшую корпускулу его бытия, и он, оставась неподвижным, мчался со скоростью света.
   Из-под откоса, оглядываясь, гулко, дымно стреляя, дергаясь от отдачи длинноствольных винтовок, отступая от синих клубов порохового дыма, появились два «милисианос». Пятились через площадь. Спрыгнули в траншею и побежали по ней в разные стороны. Останавливались, вытягивали винтовки, ухали во что-то невидимое, окутывая траншею синим дымом. Один из них, следуя повороту окопа, скрылся. А другой, упершись в тупик, стал выкарабкиваться. Голубая рубаха его задралась, обнажился гибкий, костистый крестец. Ухватив покрепче винтовку, он кинулся по мостовой мимо церкви, стуча по камням башмаками. Из-под откоса ударило в него длинно и твердо, будто пнуло в спину, кинуло лицом в камни. Он бросил винтовку и как бы застрял головой в булыжниках, выгибая поясницу, упираясь ногами в землю. Ткнулся, заскребся, задергал ногами, сдирая с себя один башмак, и, добившись этого, словно почувствовал облегчение. Замер, белея голой большой стопой.
   Белосельцев вдруг ужаснулся. Опустив камеру, медленно отступал в глубь колокольни, не переставая смотреть на эту белевшую страшно ступню. На краю откоса появились люди, одинаковые, травяные, в зеленых униформах, в плоских желтовато-малиновых беретах, с винтовками, форма которых была пугающе знакомой, – длинноствольные, с тучным цевьем, с тупым, перпендикулярным стволу рожком «М-16». И вид этого чужого, смертельно-враждебного оружия, из которого был только что убит милисиано, вдруг поразил Белосельцева – пришедшие из Гондураса «контрас» захватили городок, движутся по нему, истребляют, высматривают следующую цель, и эта следующая цель – он, Белосельцев, залезший на колокольню, открытый для выстрела.
   Первая паническая мысль была – опрометью кинуться вниз, по винтовой лестнице, мимо деревянных лавок, алтарных святых, наружу, вон из этой ловушки. Искать Сесара, Ларгоэспаде, под их защиту, ответственность, ибо в их земле, в их городке очутился он, Белосельцев, и они обязаны его спасать, защищать. Эта мысль показалась абсурдной – куда он выскочит из церкви, на открытую площадь, навстречу тем, в малиновых беретах?
   И вторая мысль – спуститься вниз, замкнуть дверь церкви, задвинуть ее деревянными лавками, деревянной баррикадой. Не пускать, навалиться плечом, удерживать ломящихся, колотящих прикладами, упираться всеми отпущенными ему силами. Но и эта мысль оказалась жалкой, беспомощной. Вызвала образ деревянных дверей, к которым прижался плечом, пробиваемых пулями, в лохматых сквозных отверстиях.
   И третья мысль, отрицавшая первые две, – смертельная опасность, сама смерть, окружившая колокольню, могут быть остановлены, удержаны на хрупкой черте утреннего света и прозрачного горного воздуха только встречным стремлением его фотокамеры. Он будет угоден Господу и храним, покуда станет исполнять его волю. Невзирая на близкую смерть, продолжит работу по воскрешению исчезающего быстротечного мира. При этой спасительной мысли в нем распустилась парализующая судорога, ожили, оттаяли окаменевшие, отяжелевшие глаза и на влажной сетчатке отразился перламутровый мир. Он подвинулся на край колокольни, елозя локтями по доскам, упирая камеру, как винтовку, в тесовый брус, усеянный птичьими кляксами. Стал снимать.
   Снимал тех, в беретах, перемещавшихся вдоль окопа, текучей змейкой наполнивших траншею. Один с засученными рукавами прицелился и выпустил стучащую очередь по проулку, в невидимую цель. Фонтанчики гильз брызнули у него из щеки, и, перестав стрелять, он прошел сквозь облачко дыма. Появилась другая группа, без беретов, в зеленых коротких куртках с отброшенными капюшонами. Один из них нес трубу гранатомета с набалдашником, похожим на репу. Белосельцев отснял их и перевел аппарат на лежащего с голой стопой милисиано, снял и его. Услышал, как хлестнуло по колоколам над его головой. Сразу по обоим, и двойной ахнувший звук брызнул в него, прошел сквозь уши, как удар тока. Упав плашмя, Белосельцев слушал, как удаляется этот рассеченный, выбитый пулями звук. И вдруг вспомнил вчерашний, просторный и тихий, от прикосновения махового пера.
   Он понял, что его засекли. Стиснул веки, сжимаясь, желая укрыться в темноте своих собственных глаз. Ожидал прицельного удара из гранатомета, приближения шипящей, дымящейся смерти. Подгребал к себе фотокамеру, накрывал ее грудью. Сейчас они подбегут к колокольне, раздастся на лестнице грохот башмаков, на площадку, задыхаясь, выставив длинные стволы, со свирепыми, потно-шоколадными лицами ворвутся солдаты, станут пинать, бить прикладами, заворачивать руки за спину. И потом – бесконечное, изнурительное мотание по горным тропам, лагерям, земляным ямам, темницам, допросы контрразведки на испанском, английском, русском. Он, советский разведчик, занесенный в компьютеры американских спецслужб со времен Афганистана, Кампучии, Анголы, станет предметом унизительного многолетнего торга, из которого выйдет изнуренным, израсходованным, навеки погасшим, неинтересным ни разведке, ни Богу.
   Эта мысль показалась ему ужасной, и рука, прижимавшая фотокамеру, скользнула по ремню к кобуре, где лежал еще один портативный, с черным рыльцем, прибор. Пистолет был его спасителем и защитником. Сквозь узкий, с желобками, ствол он ускользнет от солдат, избегнет плена. Промчится навстречу вылетающей пуле, прорвется сквозь пламя в тончайшую трубку ствола, вырываясь по другую его сторону, в бесконечность.
   Он стал извлекать пистолет и услышал надсадный металлический вой моторов, нестройные разноголосые крики. На площадь из-под горы, колыхая кузовом, выезжала «ИФА», не их, а другая, с укрепленным над кабиной пулеметом. Следом еще одна. Солдат-сандинист, трясясь в кузове, прямо с крыши кабины бил наугад пулеметом. Другие солдаты спрыгивали на землю, пятнистые, гибкие, как тритоны. Бежали, охватывая площадь кольцом, словно окружали ее невидимым бреднем. Процеживали, тянули сеть, скапливались у откоса, прыгали вниз и скрывались. И там, куда они прыгали, возникал колючий спутанный ком звуков из воплей и залпов, катился вниз, распадался, рассеивался. Белосельцев, спасенный, слушал эту сложную, пространственную геометрию боя. Снимал атаку сандинистского батальона, бегущую вслед взбалмошную цепь милисианос, их яростные кирпичные лица, орущие рты, наставленные, словно для штыкового удара, винтовки. И когда на колокольню, шумно грохоча башмаками, взбежал Сесар, с мокрым, вымазанным глиной лицом, окинул его встревоженным и мгновенно успокаивающимся взглядом, устанавливал под колоколами пулемет – тупорылый, в допотопном кожухе, с круглой тарелкой, – Белосельцев фотографировал Сесара и старомодную, седую, утратившую воронение машину, и белое солнце, вставшее в молочном тумане.
   Бой кончился внезапно, как и начался, напоминая скоротечный ливень в горах. Еще щелкали выстрелы, как последние редкие капли. Еще перекатывались в низине очереди, точно раскаты грома. Но уже удалялись, глохли, будто грозовая туча уносила не до конца растраченное, все еще бьющее электричество.
   Они спустились с колокольни на площадь.
   – Куда запропастился сержант? – нервничал Сесар, осматриваясь, ища Ларгоэспаде. – Надо ехать, атака может повториться!
   Белосельцеву страстно захотелось уехать, увезти бесценную добычу. Он вдруг вспомнил высказывание Сесара: страх быть убитым и не успеть написать свою книгу. Тот же страх испытал он теперь, не за себя, а за пленки с уловленными неповторимыми кадрами, как редчайшими семенами для будущих урожаев. Желание покинуть этот стреляющий городок, в Манагуа, на первый же рейс «Аэрофлота», в Москву, где уже, быть может, бело от мокрого, толсто падающего снега. Дождаться ночи, в маленькой лаборатории расставить свои агрегаты, развести реактивы и, как алхимик, добывающий золото, как чародей, воскрешающий неживую материю, в одиночестве, в алом свечении, колыхать ребристую ванночку с магическими растворами, где дрожит глянцевый лист и на нем проступают несущейся бешеный конь и наездник с двумя винтовками, упавший на камень крестьянин с белой босой стопой, «контрас» в траншее с нацеленными «М-16». Все это там, в Москве, вернется к нему вторично, ошеломит, но уже не реальным ужасом, а отражением ужаса, запечатленного в искусстве.
   Появился председатель Эрнесто, окруженный возбужденными людьми, помолодевший, похудевший, с легким птичьим скоком, словно растратил свой вес там, под горой, где выпала им всем тяжкая жаркая работа. Брюки его были в красноватой глине кладбища, рубаха – в едкой желтой пыльце. Рядом с ним вышагивал скуластый крестьянин, взмахивал кулаком, встряхивал на плече винтовкой. Его плоский нос был разбит, из ноздрей текла кровь. Он вытирал ее локтем, размазывал, выдувал на губах гневный пузырь:
   – Ты не должен был нас останавливать!.. Ты должен был идти в Гондурас!.. Мы должны были войти в Эль-Анональ и перерезать их всех, как собак!.. Они убили Хуанито!.. Убили Фернандо!.. Завтра они снова придут и убьют тебя и меня!.. Мы должны были их гнать в Гондурас и убивать, убивать, убивать!.. Если ты не хочешь идти, я сам поведу людей, мы войдем в Эль-Анональ и будем убивать, убивать, убивать!..
   Застучало, загромыхало на мостовой. Появилась двуколка. В нее впряглись два милисианос, не тянули, а наоборот, упираясь ногами в землю, сдерживали качение с горы. За двуколкой бежали мальчишки, а на повозке, на сколоченных досках, между двух крутящихся высоких колес, лежал убитый. Вытянул большие древовидные руки вдоль тела. Брюки его задрались, и виднелись костистые немытые щиколотки, разведенные в стороны башмаки. Седеющая, большелобая голова колыхалась на досках. Заросшее щетиной лицо поворчивалось от толчков влево и вправо, будто с чем-то не соглашалось. На повозке лежали его шляпа и винтовка, скрепленная медной скобой, и несколько нерасстрелянных патронов. Рядом шла простоволосая, голоногая, в шлепанцах женщина, то и дело трогала коричневую ладонь убитого, гладила его пепельные волосы, тихо приговаривала:
   – Пойдем домой, Хуанито…
   Повозка проехала среди расступившихся людей. Часть из них зашагала следом, сняв шляпы и подталкивая двуколку. Белосельцев успел сфотографировать мертвое лобастое лицо, натюрморт из шляпы, винтовки и горстки патронов.
   Улица недолго оставалась пустой. Показались двое в крестьянских шляпах, с автоматами за спиной. Перебросили через плечо толстые веревки, сжимали их кулаками, наклонялись вперед. Волочили по земле убитого «контрас». Веревки были привязаны к щиколоткам убитого, спина его в пятнистом камуфляже громко шелестела по мостовой, а голова с черными сальными волосами ударялась затылком о камни и подскакивала. Он был опоясан солдатским ремнем, за который был подсунут оранжево-красный берет. Его приоткрытые глаза маслянисто блестели, в них желтели белки. Над приоткрытым ртом топорщились колючие усы и виднелись крепко стиснутые прокуренные зубы. Казалось, он скалился, недовольный тем, как с ним обращались.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация