А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Контрас» на глиняных ногах" (страница 13)

   – Добей их, Рауль!.. – Лейтенант поворачивал катер бортом к плывущим. «Корсар» поправил съехавшую на лоб алую косынку, поплевал в кулаки и всадил в плывущих две короткие разящие очереди, вгоняя пловцов в глубину. Гондурасец отдалялся, недвижный, чадил среди солнечных стекленеющих вод. Постепенно расплывалась белая надпись «Виктория». Ватерлиния на черном борту казалась мазком свежей крови. Белосельцев не снимал, бессильно опустив фотокамеру.

   Они возвращались в Коринто. Белосельцев чувствовал, как страшно устал, словно в морском столкновении испепелилась, была невозвратно утрачена сочная, невосполнимая часть его бытия. Унеслась в бурлящую от пуль воронку моря, вслед за утопленниками. Осела бестелесной тенью на черно-белой, упрятанной в фотокамеру пленке. И возник космический вакуум, без мыслей, без чувств, с отупляющей тишиной. И хотелось уснуть, чтобы в забытье пережить пустыню, по которой мчалась его ослепленная жизнь, пока снова из таинственных источников не наполнится смыслом и верой. На небе, еще недавно лазурном и солнечном, лежала болезненная муть. Море утратило синеву, казалось выцветшим, серым, словно в нем растворили пепел.
   – К вечеру придет ураган, – сказал Сесар, глядя на мутную занавеску, куда спряталось солнце. И пока Белосельцев, повторяя его взгляд, поворачивал отяжелевшие свинцовые глаза, лейтенант Эскибель крикнул из рубки:
   – Воздух!.. Боевая тревога!.. – И там, куда поворачивались тяжелые, словно свинчатки, глаза Белосельцева, возник вертолет. Крохотный пузырек с чуть заметной пушинкой винта. Мучаясь, не желая просыпаться от цепенящей одури, не имея сил откликаться на появление колючего пернатого семечка, в котором таился взрыв, Белосельцев устало навел на геликоптер телеобъектив. Приблизил из неба трепещущую машину, угадав в ней палубный вертолет «Си-найт». Машинально повел объективом вниз, к горизонту, и в пепельной дымке разглядел прозрачный, затуманенный конус фрегата, той палубы, от которой оторвался и мчался к катеру боевой вертолет «Си-найт». Словно растворились глубинные засовы, упрятанные в недра души, и донная кипящая сила, как влага подземных ключей, плеснула на иссушенную пустыню. Омыла его изнуренную плоть. Обострила притупленное зрение. Обожгла утомленный ум свежей страстью и ненавистью. Америка наблюдала за ним в свои окуляры, выслеживала в электронные прицелы, нащупывала языками радаров, разгадала его легенду, летела его уничтожить. И он был готов отбиваться, готов был сменить у пулемета «корсара» в красной повязке.
   Выглянули из трюма, воззрились на вертолет и снова исчезнули перепачканные механики. Пулеметчики водили турелями, сгорбились над пулеметами, вцепились в них, как в отбойные молотки. Командир крутил колесо, прижимая катер к береговой кромке, еще далекой, похожей на вялую полоску плывущего сора.
   Вертолет шел по кривой, огибая катер, заходя между ним и сушей, отсекая катер от берега. Теперь они пенили море между удаленным стальным облачком фрегата и летящей машиной.
   Желтые гильзы в пулеметной ленте хмуро блеснули. Белосельцев, ухватив в аппарат этот блеск, снял пулеметчика, его хищные, на голой спине, лопатки, бугрящийся ожесточенный загривок, всю его злую, сформированную опасностью позу и оружие, выталкиваемое навстречу противнику.
   «Давай, сука, ближе!.. – Белосельцев направлял фотокамеру в небо, понимая, что текущие секунды могут быть последними в его жизни и первыми в раскручивании отточенной свистящей фрезы, срезающей континенты, порождающей сверкающие вспышки мирового крушения. – Ну, сука, подходи!..»
   Чувствовал в небе огромную, сходящуюся в его объектив воронку, куда его волей и ненавидящей страстью затягивало вертолет. Машина меняла курс, снижалась на катер. Он фотографировал в снопе лучей падающую из неба машину, с размытым солнечным вихрем, пузырящейся округлой кабиной, под которой, увеличиваясь, на подвесках, в дырчатых барабанах, торчали зубья ракет, белели нацеленные на катер. И навстречу атакующей, готовой к залпу машине вздыбился катер. Словно выпрыгнул из воды, сам пошел в лобовую атаку, в небо. Лейтенант с рассыпанными смоляными кудрями что-то беззвучно кричал за стеклом. Каналы пулеметных стволов сошлись и совпали с головками инфракрасных ракет. И было такое противоборство в секундах, такое ожидание удара, огненного смерча, истребляющего последнего взрыва, такое сгорание контактов, что Сесар не выдержал. Выхватил из кобуры пистолет, нацелил его в вертолет, отбиваясь от ракет, от инфракрасных снарядов, от далеких калибров фрегата, от подводных лодок, от авианосцев, от морских пехотинцев, от всей громадной, лязгающей оружием Америки, насылающей на его родину погибель. Белосельцев снимал могучего человека, выставившего в небеса пистолет, и ревущую, стригущую солнце машину.
   Это длилось мгновение. Вертолет отвернул, рассыпав по воде блестящую пыль. Мелькнули в кабине размытые лица пилотов. Пронеслась прилепившаяся к днищу белая оболочка гидролокатора. Белосельцев наметанным взглядом разведчика снимал уходящую в развороте машину, бортовой номер, оранжевую на обшивке кайму.
   Пулеметчики устало распрямлялись над турелями. Сесар запихивал в кобуру пистолет.

   Глава шестая

   Приближаясь к Коринто, они увидели дым. Сначала бледное, прозрачное облачко. Потом – темную размытую копоть. Вглядывались, тревожились, различая далекие строения города. Увидели жирные клубы, толпящиеся тучи сажи. И, наконец, красный острый огонь замерцал в основании дыма, и сквозь дым, обволакиваемые тьмой, белели резервуары.
   – Нефтехранилище!.. – испуганно охнул лейтенант, увеличивая обороты, правя на горящее побережье. – Взорвали!..
   Все собрались на палубе, смотрели, тянулись на огонь. Катер, стуча мотором, быстро шел на пожар, на едва различимое сквозь плеск воды и бой мотора, звучащее все страшней и все громче голошение. Будто город всеми своими жизнями метался, посылал позывные криков, автомобильных гудков и сирен.
   Поднырнули под темное низкое небо с вихрями всклокоченной сажи и тяжелыми шальными искрами, похожими на горящих воробьев. Прошли вдоль мексиканского сухогруза, на котором истошно звенел колокол. Причалили к пирсу и едва коснулись стенки, закрепив концы, все разом метнулись в громыхание, рев, в шипение брандспойтов, в крики и бег людей, в трескучий, лопающийся, скрученный в красные свитки воздух.
   – Почему пожар? – крикнул Сесар молодому солдату, тащившему куда-то обрывок асбестового шланга.
   – Не знаю… Говорят, диверсанты… Один бак подорвали…
   Вслед за Сесаром Белосельцев пробивался в толпе, протискивался сквозь строения порта, вылетел на пожар – на огромный бушующий шар, под которым, словно оседая под его тяжестью, смятая, прозрачно-алая и румяная, стояла цистерна. Пожарные машины нелепо, вразнобой, развернулись, похожие на уродливых красных насекомых. Пожарники в несколько шлангов, скрещивая розовые стеклянные струи, били водометами. Еще один шланг, видимо с корабля, змеился по пирсу, и матросы в белых робах, в бескозырках, с золотыми надписями «Индепенденсия», вонзали водяную иглу в шар света. Но казалось, вода не гасит, а лишь питает пожар, сама вспыхивает, едва коснувшись пламени, будто из шлангов под давлением хлещет все тот же бензин, взрывается слепящим и белым.
   Белосельцев чувствовал мощную радиацию света, которая отталкивала от себя все живое, превращала воздух в бесцветную плазму, наполняла глаза белой слизью, словно в глазные яблоки вставили две форсунки и они вдували огонь прямо в мозг. Было страшно смотреть на белые, еще не взорвавшиеся цистерны, до которых дотягивались раздвоенные жалящие языки. Он чувствовал, как в стальных оболочках накаляется, вскипает бензин, готовый лопнуть, превратиться в огромное солнце, спалить город, расплавить землю, вскипятить близкое море. И этот нарастающий ужас сочетался с ощущением профессиональной удачи, поместившей его в раскаленное, смертельно опасное ядро, которое своей гравитацией вырвало его из Москвы, пронесло над миром, поставило в центре пожара, готового превратиться в мировой. И эти два чувства – смертельного страха и неповторимой удачи – породили действие. Он раскрыл фотокамеру и начал работать, не отдавая себе отчет, разведчик он, или худжник, или опьяненный опасностью самоубийца.
   Он снимал сплющенный бак, подходя на предельно возможное расстояние, погружаясь в трепещущее свечение воздуха, чувствуя сквозь рубаху и брюки нестерпимое жжение, а глазными яблоками – давление готовой взорваться цистерны. Фотографировал лица пожарников, их черные орущие рты, в которых раскаленно блестели зубы, пламенели мокрые языки, словно огонь вырывался из их гортаней. Среди их ошалелых, огнедышащих лиц он углядел старика-пожарника, указавшего им путь к причалу. Не было в нем сходства с усталым ленивым моржом, а был ошпаренный, опаленный человек в мерцающей каске, идущий в огонь с брандспойтом, похожий на очумелого артиллериста, отбивающего атаку, обреченного на смерть, заслоняющего своим измученным телом улицы, море, весь окрестный мир, над которым нависла погибель.
   Огибая накаленную зону, держа перед собой фотокамеру, Белосельцев двинулся по соседней улице, где они проезжали утром. Навстречу, гонимые душным ветром, летели пепел, обрывки бумаги, липкие клочья огня. Промчались две визжащие, с клубящейся шерстью собаки. Провели под руки кричащую, упиравшуюся, с распухшими ногами старуху. Пронесли носилки, где кто-то лежал, накрытый с головой одеялом. Проволокли, колотя по булыжникам, спотыкающийся, на медных колесиках клавесин. Пронесли охапку пестрого, иссушенного жаром тряпья. Преодолевая шквал ветра, разрезая плотную встречную волну ужаса и страдания, он шел, выставив перед собой фотокамеру, непрерывно, почти вслепую снимал, и камера, как поводырь, заменяя глаза, вела его сквозь копоть и смрад.
   Он снимал детскую куклу, лежащую в луже мазута, охваченную тлеющими дымками. Снимал растоптанную, превращенную в разноцветные крошки фарфоровую чашку, по которой пробежала толпа. Уклонился от упавшего с неба клочка пламени, больно ужалившего шею, затаптывал его, отдергивая дымящую подошву.
   Рядом горело строение, сухое, звонкое. Пыхало, словно начиненное порохом, ломко хрустело и осыпалось. Он вспомнил, что где-то здесь утром была свадьба, невеста в белом, жених в цилиндре, старомодный, украшенный цветами и лентами автомобиль. Заслоняя лицо локтем, засунув под рубаху, на голое тело, фотокамеру, он обогнул пылающее строение. Увидел соседний дом, еще не горящий, накаленный до седины, среди стеклянного дрожащего воздуха, готовый вспыхнуть. Кричали люди, вытянулись в цепочку, передавали друг другу ведра с водой, выплескивая слюдяную красную воду на дом. Остужали стены, не давали загореться стропилам, которые тут же впитывали брызгающую воду, на секунду темнели, а потом опять становились серыми и горячими. Дом окутывался звенящим паром. Люди перебрасывали из рук в руки летящие ведра. Белосельцев вдруг увидел невесту в разорванном платье, из которого торчало обожженное худое плечо. Расширив глаза, налетала на жар, плескала в него ведром, окутывалась паром, ошпаренная, отскакивала назад. Ее сменял юноша с растрепанными волосами, в растерзанной одежде, весь мокрый, в фиолетовой саже. Белосельцев узнал жениха, на его разорванном камзоле чудом уцелела красная роза. Вся свадьба была тут, на пожаре, опаленная, боролась с огнем, спасала кров и очаг, защищала родовое застолье, брачное ложе, будущих, еще не рожденных детей. Белосельцев снимал эту свадьбу, опаленную розу в петлице. Мимолетно подумал: снимая свадьбу, он снимает войну. И еще: в том давнишнем рассказе «Свадьба» он предчувствовал этот пожар, никарагуанских жениха и невесту. Странно заглянул в свое будущее.
   Двигаясь вдоль цепочки людей, ловя в объектив руки, ведра, мокрые лица, он увидел Сесара – высокий, сутулый, стараясь не пролить ни капли, принимал ведро у мальчика в черном камзольчике с галстуком-бабочкой. Белосельцев спрятал на голую грудь камеру. Застегнул рубаху на все пуговицы. Втиснулся в цепочку рядом с Сесаром. Принял мятое, сочащееся влагой ведро. Пронес его перед собой, передавая в близкие руки Сесара. Посылал свою долю навстречу беде и пожару. Был вместе со всеми, в общей цепи. И Сесар, принимая ведро, взглянул на него благодарно.

   К вечеру они вернулись в Чинандегу, подгоняемые тугим, ровным ветром, который свистел в приоткрытых стеклах машины, гнул в одну сторону деревья, стелил придорожную траву, задирал платья женщин, бредущих по обочине, и те хватались за подолы, боролись с невидимкой, который грубо их пытался раздеть. При въезде в город вечерний воздух был наполнен мутью, пылью, и все строения едва заметно туманились, словно начинали испаряться.
   – Ночью придет большой тайфун, – сказал Сесар. – Таким тайфунам дают обычно женские имена. Какое бы вы ему подыскали имя?
   Белосельцев чувствовал, как изможден, как болит обожженная шея, как ноет вывихнутое плечо.
   – Валентина, – произнес он безотчетно и вдруг подумал, что это имя весь день просилось ему на уста среди криков и военных команд и только теперь прозвучало.
   – Если к утру тайфун «Валентина» стихнет, мы, быть может, отправимся в Сан-Педро-дель-Норте, о чем я узнаю в штабе. Отдыхайте, Виктор. – Сесар, остановив машину перед въездом в госпиталь, бережно коснулся его плеча, и в этом прикосновении, как показалось Белосельцеву, была благодарность за соучастие в смертельно опасной борьбе, что выпала на долю его родине. – Утром я за вами приеду.
   При входе в госпиталь Белосельцеву попалась монашка, сухая и стройная, в белой пелерине.
   – Добрый вечер, сеньора, – поклонился он ей. Она взглянула на его закопченную, измызганную одежду, чуть поклонилась в ответ:
   – Добрый вечер, сеньор.
   Он вошел в кабинет Колобкова. Тот встретил его тревожным вопросом:
   – Были в Коринто? Большой пожар? К нам стали поступать обожженные. Если ураган усилится, у нас будет тяжелая ночь…. Постойте, да у вас на шее ожог…
   – Пустяк, – сказал Белосельцев, – летучая капля горючего.
   – Давайте, я вам обработаю.
   Белосельцев снял полуистлевшую рубаху. Колобков пропитал спиртом бинт, промокнул воспаленную кожу. Белосельцев чувствовал холодные вспышки спирта, быстрые, не причинявшие боли пальцы Колобкова, наносившие на ожог легкий слой вазелина.
   – Пойдите в столовую, вас там накормят, – сказал Колобков, уже забывая о нем, готовясь к вечернему обходу переполненных палат, где зажглись высокие желтоватые лампы и, встревоженные известиями о пожаре, поджидали его больные.
   Не надевая рубаху, Белосельцев прошел в свою комнату, положил на подушку фотокамеру, которая нуждалась в отдыхе не меньше, чем он. Сел на кровать, устало опустив руки, слушая шум ветра, глядя на близкий сумрачный вулкан, едва различимый, враждебный, сквозь стекло, на которое просыпались мелкие брызги дождя.
   Дверь бесшумно растворилась, и белой тенью вошла она. Не увидела, а угадала его в сумерках, на кровати. Приблизилась, протягивая руки, отыскивая его на ощупь. Наклонилась, заглядывая в лицо:
   – Вернулись?.. Мне сказали, у вас ожог… – Протягивала пальцы к его шее, не касаясь, но он чувствовал, как бежали от ее пальцев прохладные ветерки, остужали обожженную кожу. Ее появление ожидалось. Было желанным и предсказуемым. Он ожидал его еще утром, уносясь по шоссе от солнечной изумрудной горы, мечтая, как вернется вечером к розово-голубому вулкану и увидит ее. Он мечтал о ней, когда катер уносил его в перламутровое море и белая чайка поворачивала недвижные крылья над пенной бахромой, нацелив на него темный глазок. Думал о ней, когда хрустальные блестки летающих рыб брызгали из зеленой волны, и он хотел, чтобы она была рядом и увидела эти воздушные танцы прозрачных морских существ. Он несколько раз подумал о ней среди черного, с красной подкладкой дыма, когда в руках у него оказывалось ведро с малиновой, отражавшей пожар водой, и ему было страшно за опаленную свадьбу, за обезумевшую невесту и за нее, Валентину, незримо метущуюся среди несчастной толпы. Он думал о ней, когда мчались из Коринто в свистящем ветре, и когда встретил на крыльце госпиталя монашку, и когда Колобков прикасался к ожогу прохладным пламенем спирта. И теперь она стояла перед ним в темноте, в белом халате, и он сжимал в своих руках ее ладони, и она говорила:
   – Я знала, что вы там были. Услышала про пожар и подумала: вы непременно там. Стали прибывать обожженные, и я молила: «Только бы не вы!»
   Он целовал ее пальцы, положил их себе на голую грудь, чувствуя их прохладные отпечатки.
   – Подождите… Я пришла на минутку… Мне нужно идти к больным…
   – Не уходите… – Он отпустил ее руки, видя, как она отступает, удаляется в темноту.
   – Приду… Потом… – и выскольнула из комнаты. Словно прошла белой тенью сквозь стену, оставив на его груди прохладные прикосновения.
   Не зажигая свет, вытянулся на кровати поверх одеяла, слыша, как воет ветер, надавливая на стекла, швыряя в них громкие брызги. Вулкан был невидим, лишь угадывался по реву ветра, который, залетая в кратер, дул в угрюмую каменную дудку земли. И от этого подземного утробного воя в душе просыпались старинные детские страхи и суеверия.
   Он закрыл веки. Глазные яблоки медленно поворачивались в глазницах, и на их оборотной стороне возникало: черный борт гондурасского катера с красным мазком ватерлинии, клокочущая от пуль водяная яма, и среди пузырей скачут, мечутся пробитые головы. Вертолет «Си-найт» кладет на море плоскую рябь солнца, нависает стеклянной кабиной, остриями ракет и снарядов, и Сесар задирает горбоносое, с оскаленными зубами лицо, целит пистолетом в свистящие лопасти. Шар света над малиновой раскаленной цистерной, летящие в бесцветном небе огненные воробьи, и детская кукла, матерчатая, без одежды, дымится в луже мазута, похожая на погибшего космонавта.
   Он открыл веки, поворачивая отяжелевшие от зрелищ глазные яблоки в глубину утомленного разума. Шумел дождь, дребезжали стекла, зеленоватый наружный фонарь высвечивал на стене струящийся прямоугольник окна. Завывала огромная каменная дудка, словно кто-то перебирал ее медленными огромными пальцами, и от этих тяжелых звуков выдавливались в океане черные ямины, а в ночных небесах проносились вырванные из океана огромные космы воды.
   В коридоре, за дверью, кто-то прошел, шаркая и прихрамывая. Послышалась негромкая испанская речь.
   Он снова сдавил веки, и в глазницах медленно взбухало: краснота, дым, плеск огня, черный каркас стропил. Удивился этому темному чертежу еще не сгоревших балок, который он не запомнил на пожаре, но глаза сами сфотографировали резкое перекрестье стропил и теперь, задним числом, возвращали изображение. И вслед за графикой врезанных друг в друга балок, окруженных рыжим лохматым огнем, стали открываться другие огни и пожары. Бескрайнее, расширяющееся пространство охваченных огнем континентов, по которым все эти грозные годы он двигался, скрывая личину разведчика. Врывался на стреляющем бэтээре в горящие кишлаки. Спасался от разъяренных мусульманских толп Кабула и Кандагара. Смотрел, как падают от пуль погонщики верблюдов, расстрелянные у саманной стены. Стоял перед грудой черепов на вязком болоте в предместьях Пномпеня. Присутствовал на допросе пленного «кхмер руж» во вьетнамской контрразведке, харкающего кровью на кафельный пол. Уклонялся от взрывов артиллерии на рисовых полям Батаммбанга, где взлетали в небо бурлящие фонтаны грязи, и убитые волы лежали, словно огромные фиолетовые зерна фасоли. Помнил, как на желтой заре летели черные стрекозы вертолетов ЮАР, накрывали тростники секущим огнем, и в горящих трескучих зарослях горела убитая партизанка, сквозь истлевшее платье взбухла ее ошпаренная грудь с дымящим черным соском.
   Картины разгромленных городов, расколотых мечетей, сгоревших пагод. Оплавленные транспортеры и танки, рухнувшие на склоны гор вертолеты. Мертвецы, лежащие на земляных полах моргов или завернутые в мятую серебряную фольгу, как запеченная рыба. Операционные столы, на которых корчились растерзанные молодые тела, и звук отсеченной стопы, брошенной хирургом в ведро. Изнасилованные женщины с пулевыми отверстиями в головах, бесстыдно опухшие, в синяках и ссадинах ноги. Мужчины, подвешенные на крюках, от которых к земле тянулись кровавые слюни, вываливались из распоротых животов малиновые георгины кишок, покрытые сонными мухами, отяжелевшими от трупного сока.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация