А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 93)

   520

Интервью генерала Рузского «Биржёвке».
   Из окон штаба Северного фронта виден, по ту сторону оснеженной реки Великой, Спасо-Мирожский монастырь.
   И кажется, ещё никто этого не отмечал в печати.
   Отметим. Перекличка веков. Какой? Наверно, Двенадцатый? Тринадцатый? И – Двадцатый. Там – причудливые главки, тишина. Здесь, перед штабом, – фырканье автомобилей.
   Нет, даже лучше: ведь это – старореспубликанский Псков. Итак, через реку Великую (нотабене!) старая республика протягивает руку новой, образовавшейся тут же, во Пскове. Замечательное начало!
   Перед комнатами Рузского у вешалок – вестовой казак. (Тоже запишем, читатель только и живёт деталями, а «Биржевые ведомости» славятся броскостью.) Приёмный зал. Потёртый стол с чернильницей. Потёртые старомодные стулья.
   Вот и генерал. Распушенные сивые усы. Тонкая притушенная улыбка. Голубые усталые глаза. Сияющая белая четырёхугольная причёска. (Эти детали – рассредоточить по тексту, чтобы поддерживать зрительное впечатление.)
   – Правда ли, господин генерал, что сегодня ваш штаб принял присягу Временному правительству?
   – Да, это наши торжественные минуты, и я уже об этом дал телеграммы – князю Львову и Родзянке. Мы обязались полным повиновением правительству до Учредительного Собрания, которое и установит образ…
   Узкая, впалая грудь. Зубы – обкуренные, желтоватые, вероятно от постоянного табака. (Не писать.) Посасывает жёлто-стеклянный мундштучок.
   – Значит, ваш фронт можно поздравить. После присяги у вас увеличится дух уверенности. Скажите, каков вообще дух войск?
   – Дух войск прекрасен, несмотря на некоторое отвлечение внимания. – (Глухой монотонный голос, но этого не будем отмечать.) – Это естественное движение радости за освобождённую родину. Но армия быстро подавит его и сосредоточится на будничной работе войны. Мы будем держаться при всех обстоятельствах! – со стальной решимостью сказал Главнокомандующий.
   На подбородке – бородавка, а на ней – свиток седых волос. (Вставить? не вставить? Для корреспондентской зоркости – ценно, для тенденции – не полезно.)
   – Правда, к большому делу налипли тёмные люди. Теперь появилось множество самозванцев, они безконечно опасны для народного дела. В одной волости сожгли земские продовольственные склады. Но это всё временное, преходящее… Всё это схлынет, станет на твёрдую почву.
   – А что известно о намерении противника? Он готовит решающее наступление на Петроград?
   – Очень возможно. Мы держим немцев только силой оружия, Двина – крепка, по ночам крепкие морозы, и, если не будет внезапной быстрой оттепели, – военные действия вполне возможны.
   Совсем не генеральская, а интеллигентская приятная манера говорить и обращаться. Самому корреспонденту, даже не по профессии, просто приятно с ним говорить. Затронуть вопросы и более тонкие.
   – А что вы можете сказать, генерал, о бывшем царе?
   Генерал смотрит умными, усталыми, проницательными глазами:
   – Да что же! Безвольный человек – вот почти всё, что можно о нём сказать.
   Например, так: «Пожилой генерал с алым бантом на прямоугольной старой сильной груди в смехе показывает белые мальчишеские зубы и весело хрипит сквозь табачный горький дым».
   – Между прочим, Государь не любил газет. Хотя неверно утверждают, что он их вовсе не читал.
   – Но был ли он, по крайней мере, умён?
   – Умён ли – не знаю, я его так мало знал.
   – Разве мало?
   – Мне редко приходилось с ним говорить. Я занят был своим делом. А он – всегда молчалив, и его молчание было не без хитрости. Не знаю, кому он верил, но мне – нет. Он постоянно прислушивался лишь к своим ежедневным советчикам, кто его тесно окружал. А кто видел его раз в месяц или реже, как, скажем, Михаил Владимирович Родзянко, – тот действовать не мог.
   – Фредерикс? Воейков?
   – Фредерикса, знаете, мне жаль. Разве можно винить его за преклонность лет или за преданность Государю? А вот Воейкова – нисколько не жаль.
   – Протопопов?
   – Не было более противостоящих фигур, чем Протопопов и я.
   – А как влияла императрица?
   – Да, она на него нехорошо влияла. Она и с матерью царя была в дурных отношениях.
   Запишем так: «С рыцарской сдержанностью, принизив тихий голос, Рузский говорит о роли царицы в интимных делах государства».
   – Ужасно, ужасно… Царица имела определённое влияние на царя. Отсюда и многое объясняется в его характере. На него всегда имел влияние тот, кто последний сказал.
   Пожалуй: «У генерала – просто безсознательно добрая, рассеянная улыбка. Он – как бы намекает на безхарактерность и духовную шаткость отрекшегося царя».
   – Это был… это был осторожный, скрытно размышляющий человек.
   …Ещё недавно полный, но либеральный хозяин петроградской печати (когда он был командующим Округом), Рузский пользовался большой симпатией газетных кругов – и ценил это. Он знал, что отношения с прессой – деликатный пункт и эффективный путь. Чтобы завоевать общественное мнение, Главнокомандующий пристоличного фронта не должен пренебрегать печатью, а дружить с ней, это и есть собственно Петроград, а «Русская воля» сильна поддержкой банковских кругов, а с «Биржевыми ведомостями» особенно надо дружить, это газета самовластная. Да ещё всякий раз, когда он говорил о царе или особенно о царице, – в душе поднималась незабываемая, незатираемая обида, как он был снят с Северного фронта, безусловно по настоянию царицы, и вынужденно отдыхал долее своего лечения, и потом унизительно не назначался вновь, пришлось искать обходное влияние. Всегда в душе это приходилось подавлять, обсуждать только с женой, страдающей от унижений, – а вот теперь давление раздвинулось, рассвободилось, и можно было впервые высказаться открыто, для общества. Однако именно в событиях последних дней генерал настолько потерял опору, чувство равновесия, что невольно искал его, даже и в этом интервью. Он как будто слишком зашагнул уже, зашагнул.
   – Но надо помнить, что Александра Фёдоровна была совсем больная. Больное сердце.
   – Но она – истеричка?
   – Нет, нельзя сказать. Она – выдержанная женщина, в ней чувствуется характер. А вот девочки – мне очень нравятся, хорошие у них дети, симпатичные. Да и мальчик.
   – Но скажите, отношения её с Распутиным… м-м-м… имели основу…?
   – Нет, нет, – запротестовал Рузский. – Говорить об эротических отношениях недопустимо. Ничего такого не было.
   Корреспондент с разочарованной миной рисовал карандашом петли в блокноте.
   – Скажите, но, по крайней мере, – был ли Николай Романов патриотичен? Или – равнодушен к нашей стране?
   Рузский старался не проявить злопамятности:
   – Судя по его словам – он был русским. Вы помните его заявление о войне до конца, пока последний немецкий солдат не будет изгнан из пределов России?
   – Ну, это ловкая перефразировка Александра I.
   Рузский искал: что же можно сказать о падшем царе хорошего?
   – Да, он должен был послушаться голоса общества, проявить уступчивость – и ещё бы выплыл.
   Пососал мундштучок. Не находилось доводов.
   – Да, конечно, он сам виноват, что всё у него так сложилось.
   Впрочем – улыбнулся подкупающей улыбкой, зная – что симпатичной, и это будет записано:
   – Да что я буду судить? У меня у самого масса недостатков…

   521

(Армейские фрагменты)* * *
   Подполковник Буря 4 марта шёл мимо сторожевого в Двинской крепости – тот нёс винтовку, как палку, и не отдал чести.
   – Почему не отдаёшь чести?
   – А я у тебя её не занимал!
* * *
   Когда в Лифляндии на ж-д станции у Штоксманхофа едущий на фронт запасной пехотный батальон узнал об отречении царя – он бросился громить пищевые пристанционные склады. Власти вызвали на подавление 5-й Уланский полк – но от нерешимости вернули его на позиции.
* * *
   У немцев местами – оркестры, салюты. Бросают нам прокламации с аэропланов или привязывают к пропеллерам посылаемых мин.
* * *
   В Симферополе начальник гарнизона генерал Радовский объявил выстроенным войскам манифесты об отречении. Объявил, что поддерживает новый строй и призвал пропеть всем вместе «Боже, царя храни». Войска пропели.
   За это генерал получил неделю ареста.
* * *
   Вольноопределяющийся Б., в белой папахе, с восточным лицом, в очках, крикнул батальонному командиру, ставшему на стул прочесть задержанные телеграммы:
   – Что вы тут читаете? Николая уже нет! Извольте сойти…
   Солдаты сорвали с командира наплечные ремни с револьвером и надели на Б. Он взлез на стул:
   – Беру временное командование батальоном в свои руки. Господ офицеров мы пока арестуем: нужно выяснить, с народом они или против.
   Солдат Альперович подумал: и надо ему, еврею, соваться? Как бы не испортил дела. А вдруг не выгорит, и мы, евреи, первые ответим. (Ему самому было стыдно такой рабской мысли.)
   Но интеллигентное лицо Б. было полно ответственности.
   Офицеров повели на гауптвахту. Солдатская толпа кричала: «Бей его, шкуру!» – «Ткни его штыком!» – «Дай ему чечевицы!» – «Расстрелять бы их, мерзавцев!»
   Когда их отвели, кто-то крикнул:
   – Теперь арестовать фельдфебелей и взводных!
   – Арестовать! – откликнулось эхо.
   Всякий, кто имел на кого злобу, – называл фамилию, и толпа кидалась искать обидчика.
   Солдат, бывший землемер, Зёрнов, стал протестовать:
   – Какая ж это, братцы, свобода? Это безобразие.
   На него показали:
   – Вот этот… взять его… Он за старое правительство.
...
(Из «Биржевых ведомостей», 13.4.17)
* * *
   Генерал граф Келлер, командир 3-го конного корпуса, был неутомимый кавалерист, проходивший по 100 вёрст в сутки. Когда, щеголяя молодцеватой посадкой, он появлялся перед полками в своей волчьей папахе и чекмене Оренбургского казачьего войска, его кавалеристы готовы были за ним куда угодно, по взмаху руки.
   Теперь близ Кишинёва он велел собрать сводный строй ото всех сотен и эскадронов. Объявил с коня громко:
   – Я получил депешу об отречении Государя и о каком-то временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и бои, и победы, не верю, чтобы Государь император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию. Я послал телеграмму: «Третий конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрёкся от престола. Прикажи, Государь, и мы приедем и защитим Тебя!»
   – Ура-а-а! ура-а-а! – закричали драгуны, казаки, гусары. – Веди нас!
   Но через несколько часов подтвердилось необратимое – и Келлер сломал свою саблю перед строем.
* * *
   В Казани в запасном полку солдат-пройдоха предложил (чтоб не идти на учебные занятия): «Давайте сегодня пойдём на молебен по случаю получения свободы». И все стали кричать: «Пойдём на молебен, не хотим на занятия!»
   Но солдаты-татары, человек сорок, выстроились, подошли к офицеру: «Веди нас, ваше благородие, на занятия!»
   Остальных уговаривали – сначала ротный командир, потом батальонный, полковой, – не помогало. Тогда полковник спросил громко: «А кто это хочет на молебен? Кто?» – «Вот я!» – выступил зачинщик.
   – «На тебе рубль, пойди к батюшке, чтоб он тебе отслужил. А мы все пойдём, когда получим приказ».
   Угомонились.
* * *
   Полковник Оберучев, с молодости народоволец, потом с-р, стал первым военным комиссаром Киева и поспешил на военную гауптвахту подбодрить кто там томился за уклонение от службы, побеги и дисциплинарные проступки: что скоро утвердят их освобождение. Восторгам их не было конца. И вдруг с изумлением узнал, что уже сидит и первый «политический арестованный нового строя» – юноша-офицер, поляк. Командир их первого польского полка, формирующегося в Киеве, потребовал от офицеров письменного объяснения, как они относятся к перевороту. Этот прапорщик подал рапорт, что относится к перевороту отрицательно и стоит за Николая II. Командир полка арестовал его. Оберучев, всю жизнь ненавидевший этого царя, спросил:
   – И вы, поляк, так любите Николая II?
   – Да, я хочу видеть его на престоле.
   – И будете стараться восстановить его?
   – Непременно.
   – Как же вы думаете это сделать?
   – Если только узнаю, что где-нибудь зреет заговор в его пользу, – немедленно примкну, – ответил без запинки.
   – А если нигде не будет?
   Юноша задумался:
   – Составлю сам…
   Но через несколько дней, почитав газеты, признался:
   – Безнадёжно.
* * *
   Когда в запасной полк, стоящий в Борисоглебске, достиг «приказ № 1», командир маршевой роты, зауряд-прапорщик из фельдфебелей, георгиевский кавалер, пытался скрыть его. Но нашёлся другой офицер, прапорщик из студентов, который собрал ротное собрание и прочёл «приказ» вслух. После этого маршевая рота потребовала: сменить ротного до её отправки на фронт. И выбрала новым ротным – прапорщика-студента.
* * *
   Из тяжёлого артиллерийского полка, стоящего в Царском Селе, доносили о контрреволюционном настроении. Тогда из ораторской коллегии при петроградском Совете рабочих депутатов послали в полк агитатора. Он выяснил: эти артиллеристы недовольны «приказами № 1 и № 2» и требуют выпуска нового, толкового. Считают, что у нас нет свободы печати, а Совет рабочих и солдатских депутатов скрывает своё отношение к войне – и пусть выразит ясно. И сведения такие, что не у всех в Совете верны мандаты, и заседают хулиганы, и почему там нет делегатов от офицеров. И что за распоряжение не идти на фронт? – полк собирается идти. И как быть с землёй? – солдаты безпокоятся, что ничего не получат.
* * *
   В некоторых тыловых частях солдаты волнуются: а не может вернуться старое? Подозрительно относятся к начальству. В одной части созывали на митинг, и командир полка распорядился: идти без винтовок. Это вызвало большое подозрение, и все пошли с винтовками.
   Кое-где солдаты стали выставлять кроме приказно-уставных ещё свои караулы – у складов оружия, и непомерные по численности. Подозревают офицерскую измену.
   «Вот пускай нам дают жалованья десятку в месяц. А не дадут – то мы пошабашим!»
* * *
   Под Дерптом 282-й маршевый батальон арестовал часть своих офицеров, арестовал соседних помещиков, их управляющих, – и стал распоряжаться продуктами и инвентарём тех имений.
* * *
   При новой присяге солдат смущает, что каждый должен подписываться: «Не можно руку прикладать» (старое русское понятие). Делегаты разъясняют: «Потому что вы теперь граждане, и каждый должен сознательно подписать».
* * *
   В 80-м Сибирском полку первым председателем солдатского комитета стал священник.
   В Егерском запасном батальоне в Петрограде избрали комитет совместный солдатско-офицерский. Председательствует прапорщик, секретарь – вольноопределяющийся с университетским значком, среди солдатских депутатов – студенты, актёры, журналисты.
* * *
   Ещё вчера солдаты качали поручика Тимохина, говорили, что верят ему, ничего дурного не предпримут. А сегодня он пришёл в роту – закричали ему «вон!» и объявили, что уже выбрали себе нового ротного.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 [93] 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация