А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 85)

   505

Генерал Алексеев запрашивает Гучкова о приказе Государя! Таит тайну ареста.
   Минувшей ночью – как это так легко решил Алексеев, что царский приказ к армии будет полезен? Его тяготило чувство виноватости перед царём – но ещё до утра в тревоге проснулся он с чувством виноватости противоположной: да лояльно ли это по отношению к правительству? Царя подвергают аресту – а Алексеев распространяет его приказ к армии? Ведь это получается – крупный, политической важности шаг, его нельзя рассматривать как личную услугу. По раскалённой петроградской обстановке – как это может там выглядеть?
   И Алексеев в терзаниях еле дождался утра. Уж очень-очень не хотелось ему обращаться в Петроград после всего, что отписал им за прошлые сутки. Новая власть относилась к Ставке обиднее, чем прежняя: как к подчинённым, чьё мнение даже не интересно.
   Но страх совершённого разбирал, и надо было обратиться. Хотя формально Ставка не подчиняется военному министру, но последние дни обернулось так, что – подчиняется. Дал телеграфный запрос Гучкову и послал ему текст приказа царя.
   И очень вскоре – получил запрет всякого распространения и печатанья!
   Ах, ах, верно предчувствовал! Распорядился: тотчас же прекратить передачу приказа. Уже было упущено: на фронты передали, теперь останавливали вдогонку, чтоб не слали в армии и корпуса.
   Останавливали – как и Манифест отречения. Такая судьба документов Государя.
   А затем – надо было идти на прощание с ним штабных офицеров. И снова испытывал Алексеев неловкость, преобореваемую, однако, сознанием долга: и остановка приказа, и сокрытие от царя предстоящего ареста – это был долг Алексеева как начальника штаба. Долг перед армией, которая оставалась – выше долга перед бывшим отрешённым начальником.
   Одного только боялся Алексеев: как бы Государь, что-нибудь прослышав, не спросил бы его прямо в лоб: а не арестуют ли его? Открыть ему секрет шифрованной телеграммы Алексеев всё равно не имел права – но и солгать перед доверчивыми глазами Государя было бы ему больно. Он ведь – большой простак, Государь, и для человека это, может быть, неплохо. Но для монарха – невозможно.
   Нет, в зале Дежурства всё прошло гладко, было не до личных объяснений и вопросов, Государь небывало волновался.
   И пока он говорил свою прерывистую речь, а потом был остановлен слезами, Алексеев тем более испытал к нему сочувствие как к слабому и малому. И, именно зная о предстоящем аресте и о тех нелёгких испытаниях, которые могут теперь Государя ждать, – он и пожелал ему искренно: счастья в предстоящей жизни. Он действительно желал ему хорошего.
   Государь обнял Алексеева и поцеловал – крепко, не церемонно.
   А затем ушёл – и так на несколько ещё тягостных часов исключалась им возможность разговаривать или объясняться. После всех прощаний Государь уехал на вокзал к матери, чтобы там дождаться уполномоченных и уже не возвращаться в Ставку.
   Тем легче. Вот он уже и не мешал.
   А на вокзале ему уже совсем недоступно будет сопротивляться аресту.
   Но при всей неловкости и трудном пережидании последних часов – ничего другого Алексеев не мог эти часы делать, кроме как работать. Штабные офицеры и даже Лукомский с Клембовским могли понимать день-два как перерыв между двумя Верховными, а вот заявится Николай Николаевич с твёрдой рукой! – но только Алексеев один знал, что приедет ещё новый отреченец и изгой, – а между тем армейский руль шатается без твёрдой руки.
   Но и ничего другого более срочного делать не пришлось, как подготовлять обещанные Гучкову воззвания. И этого дела, как всякого дела, Алексеев тоже не мог поручить чьему-либо перу – и сам своим бисерным ровным почерком нанизывал:
   «Воины и граждане свободной России! Грозная опасность надвигается со стороны врага. По имеющимся сведениям, германцы накапливают… Захват Петрограда повлечёт за собой разгром России, водворит старый порядок с прибавкой ига немецкого. Нам грозит опасность на заре свободы обратиться в немецких батраков…»
   На самом деле опасности немецкого наступления Алексеев ни из чего не видел, но даже ему хотелось, чтоб она возникла и армия построжела бы перед ней.
   Тут Брусилов телеграфировал, что по политической обстановке ему приходится снять императорские вензели с погонов.
   И ответил ему Алексеев опозданное: что сам отрекшийся император, понимая положение, дал разрешение снимать генерал-адъютантские вензели и аксельбанты.
...
ДОКУМЕНТЫ – 17Французская военная миссия в России, 8 мартаГЕНЕРАЛ ЖАНЕН – ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ
   Главнокомандующий генерал Нивель просит сделать Вам сообщение, что в согласии с высшим британским командованием он назначил днём начала общих наступлений на Западном фронте 26 марта. Этот срок не может быть отложен. Нужно, чтобы мы начали наступление как можно скорее.
   В соответствии с тем, как было решено на конференции союзников, прошу Вас начать наступление русских войск к началу апреля. Необходимо, чтобы ваши и наши операции начались одновременно, в пределах нескольких дней. Французское Главнокомандование надеется, что наступление русских армий будет преследовать цель достигнуть решительных результатов и будет рассчитано на длительное ведение.
   Ген. Нивель настаивает перед Вашим высокопревосходительством на полном удовлетворении этой просьбы.

   506

У подполковника Бойе. – Приказы, приказы.
   Сегодня после завтрака командир батареи проявился: вызвал господ офицеров к себе.
   Пошли все четверо.
   В сером свете землянки Бойе сидел за столом под оконцем, усталый. Лицо его было землисто, подглазья изрезаны, вид – контуженный.
   Для офицеров были приготовлены стулья, табуретки. Сели полукругом. Перед подполковником лежали штабные бумаги.
   Он ещё помолчал, даже глаза призакрыв. Потом заговорил, и голос его волочился как по острым камням:
   – Вы вчера читали, господа, тот возмутительный самозваный «приказ». Можно было надеяться, что это – пьяный бред и не относится к русской армии. Но сейчас мы получили приказ нового военного министра. И я должен вам сказать… И я должен вас спросить… Капитан, потрудитесь прочесть вслух.
   Сохацкий стал читать с типографски отпечатанного листка.
   Отменялись титулования, назначалось обязательное «вы» к солдатам. Отменялись все ограничения для солдат, в том числе и по состоянию в политических обществах.
   Да это правда не тот ли самый вчерашний и был «приказ»? Но впрочем, – улицы, трамваи, клубы и политические общества – всего этого на фронте и близко нет. Саня ждал решающего пункта: неужели и министр подтвердит, что офицерам запрещается доступ к оружию? Нет, это не прозвучало. Ну, тогда это ещё вполне терпимый приказ.
   А глаза Бойе или пенсне его – блистали недоуменностью – невероятностью! – невозможностью!
   Надёжно была насажена широкая голова Чернеги.
   А Устимович сидел всё с той же немой покорной надеждой.
   И подполковник заметил, что офицеры его не поражены.
   – Но, господа, но какие же наши солдаты – граждане? Какие политические клубы? До чего же можно дойти в абсурдах?
   Саня внутренне живо не согласился: если не граждане – то по нашей вине. А когда-то и начинать делать их гражданами. Ну, война – не лучший для этого момент. А после войны ничто не заставит – и опять ничего не будет. Когда-то начинать. Стыдно не начать.
   Но он пожалел подполковника, ничего не возразил, ни взглядом.
   Серо было в землянке. Кажется, и лекарствами пахло, как у больного.
   Серо – и молчали.
   Молчали – а не отпускал.
   И совсем без отдаления чином, в выдохе последнего убеждения вытянул подполковник, как жилу собственную растягивая:
   – Гос-по-да! Но ведь погибла Россия!..
   И вдруг – как из весёлой бочки – забубнил Чернега, да развязно:
   – Не, господин полковник, не пропала! Народу – тьмища. Нужно будет – всегда спасём.
   Горько узнавательно откинулся подполковник:
   – Да кто же спасёт? Не вы ли, прапорщик Чернега?
   Ничего супротивного не уловя, ещё бодрей гудел Чернега:
   – Так точно, господин полковник! Нужно будет – и я спасу!
   Бойе чуть-чуть колебнул головой, с горьким одобрением дерзкого.
   Нет, на санин взгляд, приказ министра оказался не такой уж провальный. И можно было бы испытать облегченье. Если бы старичок Забудский на петроградской лестнице не лежал бы с раздробленной головой. И ещё других таких, может, сотни. (Сказал Саня Чернеге о смерти профессора – а тот как рот перекрестил после еды: «Ну, царство ему небесное».)
   Подполковник двумя руками о столик подпёр голову, чтоб она держалась, раньше не было у него такого положения, голова его сама стояла на воротнике и плыла по воздуху, – и попросил капитана прочесть заодно и остальные приказы, чтоб не носить.
   Ведь сквозь армейскую пирамиду никакая стрела приказа не может пробить, не обрастя добавочными перьями на каждом этапе.
   Сохацкий взялся читать машинописные листы.
   Следовал приказ главкозапа Эверта:
   – «…Теперь, когда события во внутренних областях нашего Отечества могут смутить ваши сердца… обращаюсь с начальническим приказом и отеческим наставлением».
   Вот это «отеческое» – пройденный тон. Не нашёл нового.
   – «…Первое основное требование нашего молодого правительства и моё – сохранение строгой воинской… Второе требование – не тратить времени и нервов на безцельное обсуждение… а смотреть в глаза врагу и думать, как его сокрушить…»
   Поди объясни солдатам: об отречении царя не думать, а только о немце.
   Теперь – приказ по 2-й армии генерала-от-инфантерии Смирнова:
   – «…К вам, доблестные офицеры! Больше чем когда-нибудь вы должны быть наставниками солдата. Тесней общайтесь. Объясняйте ему непонятное. Относитесь к нему с полным доверием, и он ответит тем же».
   Ах, верно! Какой чистый голос оказался у Смирнова! Но – если б самому-то хорошо всё понять!
   Теперь же ещё и – приказ по Гренадерскому корпусу:
   – «…В районе театра военных действий отдание чести, становясь во фронт, заменяется простым обязательным прикладыванием руки к головному убору, символ единения воинских сил…»
   И ещё ж по 1-й Гренадерской дивизии: во всех частях установить три постных дня в неделю, а в лазаретах – четыре.
   Как сбросило от неожиданности. Ещё не состроились все осколки Огромного – а малая жизнь, в самом деле, должна ж была и при революции течь.
   И ещё приказ по 1-й Гренадерской артиллерийской бригаде. Комиссия обследовала 1-й дивизион и нашла: в 1-й и 3-й батареях содержание лошадей отличное, лошади в очень хороших телах… – (Чернега расплылся.) – Во 2-й батарее есть и худоватые. В солдатских землянках найден порядок, солдаты одеты опрятно, смотрят молодцами, за что им спасибо… Где вышел чеснок – приобрести, не жалея денег.
   И снова – приказ Главкозапа, от 6 марта: всем ротам и батареям обезпокоиться устройством огородов.
   И приказ по бригаде: приступить к вывозу навоза на огороды бригады.
   Жизнь шла! Хоть там весь Петроград перевернись, – а бригада должна жить, и сохранять людей и лошадей, и держать фронт.
   Это было – всем едино понятно и несомненно.
   И подполковник попросил печально:
   – Подпоручик Лаженицын. Постройте батарею, прочтите всё это.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 [85] 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация