А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 65)

   471

Батарейцы в землянке. «Замирение будет».
   По тихим долгим зимним вечерам, без стрельбы, без ракет, в землянках певали песни, зубоскалили, подсмехались над кем.
   Но в эти дни такое настигло, что ни песен не стало, ни смеха. А лежали батарейцы по землянкам – и разомлевали. В размыслении.
   У них как бы нара была земляная, несрытая земля, длиннотою – с сапогами самому долгому, Благодарёву, а по ширине – на семерых. И так лежали они рядом на соломке, от жердяной стенки до жердяной, – головами все в глубину, ногами – сюда, к слазу. Когда потеплей – разувались, когда похолодней – сапог не стягивая, а то валенок. А всего простору было у них – вокруг печки валенки уложить да дрова. И под оконцем – столик манёхонький, кому когда письмо написать или хлеб разложить, да чайник лужёный стоял, – а обедали на коленях.
   Дух стоял жилой, как в избе. А кто смолил цыгарку, то, по уговору, – к печурке ссунувшись и принагнувшись, чтоб утягивало.
   Любимое солдатское дело – чай кирпичный потягивать, но и с тем отхлебались засветло. Гасника попусту не жгли, чтобы воздуха не портить, да и керосин бережа, а лежали себе на нарах, хоть и не дремля, да в печурку подкидывали, от неё огонь перебегливый. Сейчас-то – малый совсем, дотухало. Тепло.
   Ещё вчера они день целый перетаптывались, домекивали: как же это царь так сразу и сплоховал.
   И как без него устроится?
   – А ведь невредный был у нас царь, робята.
   И как с мальчонкой-наследником, неужто вовсе обойдут? И так доводили:
   – Кто-ндь да будет вместо, как это без царя?
   – А вот каков новый бу-удет!..
   Вечерами, вчера да и сегодня, – как легли в землянке навзничь – так будто их возом сена опрокинуло и накрыло. Опрокинуло, а не придавило: ворох-то весь живой, разбережливый, разборный, если руки приложить, приложить.
   Разбирали.
   Больше – про себя каждый: у всякого ить своя избушка, своя семьюшка, и как это всё у нас – другому не передашь.
   Почему и похоже на сенный воз: оглушило да не раздавило. И потянуло – запахом родным, луговым.
   Жаль-то жаль без царя, но и раздумались батарейцы: а ведь это, браты, так просто не обойдётся, не. Ежели царя не стало никакого – то кто ж будет войну теперича направлять? Выходит – никто? А она сама идти не может.
   Так не иначе – будет замирение?
   Уже вчера к вечеру они стали это смекать, а сегодня всё боле их разбирало. Вот и сейчас, лежали в тёплой тьме, привычными боками на бугроватом ложе, да на спину опять, да – перед собой во темь, свои картины угадывая. А от времени к времени кто и выскажи:
   – Не, браты, так не пройдё. Знать, замиренье будет.
   Правда, толковали днём офицеры, ещё новый опять приказ Николай Николаича – мол, всё для пользы войны.
   Да так оно так – а Николай Николаич не царь, великий князь всего лишь. И как ему скажут – так будет, не он располагает.
   И Ясенков нетерпёжный, от молодой жены оторватый, сам-то ещё мальчик розовый, как просит у старших:
   – Мужички, а ведь будет замиренье?
   И не сразу, через молк, Завихляев ему отпустит как из бочки бородяной:
   – Бу-у-дя. Теперь – будя.
   И чем боле Сенька думает – тем душистей ему запах луговой, тем живей и возвратней – родная Каменка. И так это во теми перед глазами раскрытыми взыграет – как будто уже и дома. Ведь – заложил он Катёне с осени третьего, стыдливо в письме помянула: середь лета ждёт, месяцок за Петров день – значит, к Пантелеймону.
   В саму страду – и рожать, ну!
   Однако и не мыслил, и не бредил Арсений прежде того времени её повидать, ещё когда, когда! А теперя – если замирение, да по домам распустят? Ещё брюхатенькую её застать, сладость-то какая – на живот ей руки класть и слушать, как ножкой в стенку постукивает.
   Те двое – без него родились. Этого бы – при нём!
   Разживилось, ах, разживилось, распёрлось чувство домашнее, – да как же близко вдруг руками объять – и Катёну, и Савоську с Проськой, и работу отцову.
   Соображал Сенька: а какой порядок дел у бати сейчас в хозяйстве? чего сейчас ему первей всего делать надо?
   Воротиться бы – да зажить на своей земле. Да ещё добрать бы землицы – от Вышеславцевых али от Давыдова. Простору бы!
   Чу! Идёт кто-то. Так закружился Арсений, что не сразу опять в землянке себя узнал. А – идут по земляным ступенькам вниз.
   Дверь торкнул – а голос скрежеватый, Сидоркина:
   – Во, братцы, чего я слышал.
   – Ну, чего?
   Сидоркин меж их ног уже сел.
   – Дверь-то придавил?
   – Вот чего я, братцы, слышал. С перевязочного Васятка пришёл – так там сестра милосердия рассказывала. Слышьте, из царского дворца из царицыной комнаты – нашли секретный прямой кабель в Берлин. И по нему она Вильгельму все наши тайны выговаривала.
   Ай-ай-ай! Ай-ай-ай!
   И про Гренадерску нашу? А мы тут лежим, ничо не знаем.
   Ну, дела-а-а.
   – Да ведь немка она, сердце к своим и лежит.
   – Да-а-а, – потянул Арсений. – Да-а, братцы. Теперь-то – не иначе замирение будет. Некуда деваться.

   472

Делегация Исполнительного Комитета у Гучкова.
   Итак, явились.
   Как ни желал бы Гучков совсем их не признавать, отменить, вымести из реальности прочь, – они существовали и явились. И расселись в его кабинете.
   Гвоздев – один тут был исконный рабочий, имел право прийти от Совета рабочих депутатов. Ну, ещё вот глупейший солдат с залихватскими усами и непонятным бубонным выговором, ну, ещё он – от солдат. Но кого других тут подсунули вместо народа?
   Морской лейтенант, сидевший в его же Военной комиссии, – вот, пришёл от той стороны. (Выгнать его из комиссии.)
   У Гучкова повторилось в груди то стеснение, когда на лужском вокзале он должен был заседать с какими-то развязными полуучками-автомобилистами, игравшими собою в Народ.
   Ещё Скобелева тут – он знать не знал, но и нé не знал, так, отдалённым очерком, всё же член Государственной Думы, невыразительный болтунишка с крайней левой скамьи. Но вот этот присяжный поверенный Соколов, с чёрной щёткой упругой бородки, перекатчивый, как шар, и что-то очень весёлый, слишком не к месту, – к чему и почему здесь он, пришёл обсуждать военное дело? И ещё более почему – вот этот дюжий Стеклов-Нахамкис, по фигуре – главный в делегации, да и в кресле вразвалку как главный, и европейский покрой костюма. Значит, пересидел войну благообразным корректным господином, и вдруг – подброшен революцией. И вот расселся властно разговаривать с военным министром о судьбе армии, да с апломбом военных суждений, как будто он старый кадровик, а министра принимая как бы за дурачка, да ещё же в агитационном духе: что армия царизма была вооружена и организована только для подавления рабоче-крестьянского движения, солдаты стонали под игом безчеловечной и противонародной дисциплины, а «приказ № 1» восприняли как освобождение от гнусных сторон милитаристского ига.
   Такой façon de parler настолько, кажется, уже был у них принят, что не казался смешон и не мог быть оборван как неприличный. И через колючки этого мурлыжного агитаторства надо было вести деловой разговор, – да может быть самый важный разговор всей этой революции.
   А рядом с собой Гучков не мог посадить такого прямого отрубистого генерала, как Корнилов, ибо всё испортит.
   Но Скобелев? – ведь всё-таки же член Думы и сиживал в одном зале с людьми? К тому же только что вернулся из Гельсингфорса, видел тамошние убийства, видел, но тела убитых не зазеркалились в его пустых зрачках. Болтал, что матросы и солдаты потом проявили сознательность. И подкручивал веретенные усики.
   На Скобелеве значилась глупость как бы прибитого, а из Соколова пёрла глупость пустозвона, он всё время старался говорить, всех перебивая, даже и Нахамкиса. У него бумажка была в руках, и он с неё читал. Сперва отрывки из какого-то ещё нового «приказа № 2», которым они в Совете очень гордились и сегодня уже разослали по всей армии.
   То есть как по всей армии?? – подкололо Гучкова. – Каким образом?
   А с военной радиостанции в Царском Селе.
   И радиостанция не удосужилась спросить разрешения министра, а Совету сразу подчинилась!?
   Сбитый неожиданностью, Гучков со слуха плохо воспринял суть этого нового приказа, кажется, в чём-то они, слава Богу, отступали от «приказа № 1»? Но Соколов не давал ему ни усвоить, ни отдышаться, а с той же бумажки читал требования Совета к военному министру: собственным приказом министра подтвердить… А не только малую часть, как это он сделал в приказе № 114… И особо отменить – всякое отдание чести. И…
   Что, что? Так Гучков ещё мало сделал?! Он выдавил из себя столько в поддержку этого разбойного проклятого «№ 1» – и всё мало?? Они не давали ему проигнорировать их штатское идиотское в форме «приказа», – нет, он должен был теперь от себя подписать и издать их идиотство! Они не допускали даже ничьей, нейтралитета, – но должен военный министр первым же приказом уничтожить всю армию – а затем вести войну.
   Впрочем, и о войне у Нахамкиса был припасён лозунг:
   – Самая гнусная изо всех войн, известных в истории.
   И – нагло улыбчато, лицо подплывшее, щурился на военного министра, как на прихваченного прищепкой, рассматривал его с любопытством, любовно припоглаживая бороду. Он – один изо всех них был, не скрывающий ощущения торжества от власти. Он и в кресле полубархатном сидел не просто, а – попирал его объёмистой спиной и задницей.
   – …и, – продолжал Соколов с бумажки, – создать третейские суды для разбирания споров между солдатами и офицерами…
   Споров между солдатами и офицерами?
   – …и установить для офицеров по всей армии – выборное начало!
   Вот с чем они пришли!
   Метнул Гучков на Гвоздева. Но тот – вслух не говорил, такие всегда молчат. Забит он был среди них, и союзником тут не сослужит.
   Союзников – не было. Совет рабочих депутатов припирал Гучкова к стенке.
   Но полыхнула в нём его бешеная неукротимость, из лучших движений жизни, он их любил в себе, тот гнев, который выносил его в высших речах, бросал в дуэли, и с председательской кафедры Думы – да в Монголию! Он встал – и с силой хлопнул приотворённой дверцей письменного стола. Дверца ударила – и связка ключей звякнула на пол. А сам Гучков схмурился на Нахамкиса и повелительно крикнул:
   – Садитесь на моё место! Командуйте! – На Соколова: – Или вы? И сами с собой ведите переговоры!
   И вторую дверцу прихлопнул ногой.
   Пошёл к задней двери, а ею хлопнул уже наотмашь.
   Никто не успел ничего ответить, смолкли.
   В кабинете был адъютант, он подобрал ключи и пришёл вослед Гучкову в заднюю комнату.
   – Нет, вы заприте тумбочки и средний ящик прямо при них, это компания такая, не стесняйтесь!
   Нет, надо было самому ключи поднять и в морду им кинуть. Потому что вызвать на дуэль из них никого нельзя.
   От этого хлопанья сразу как будто спали все тяжести. Что его так держало, что он так вяз среди них? Да пошли вы к чёрту! Одно действительно достойное движение – швырнуть всё и… Выгнать их всех из парадного на Мойку, и…
   И что?
   В гневе ходил по небольшой комнате.
   По гордости, по непростимости старого дуэлянта ни за что бы больше слова с ними не сказал!
   Но. Он вспоминал, какая слякоть всё Временное правительство. Ведь не было сильных смелых людей, и если сейчас он разорвёт – то все отшатнутся.
   И поддержки всей большой Армии Гучков тоже не чувствовал. Ещё не научился ощущать Армию как часть себя. На это нужно время. Нужна поездка на фронт.
   Вот прихватили революцией так прихватили…
   Вот опоздали с переворотом так опоздали…
   Ни сил, ни союзников. Вся поддержка – поток восхищённой либеральной и бульварной прессы двух столиц. И всё.
   Устоять – не на чем, и он во власти их.
   Из кабинета в дверь постучали.
   – Да, войдите!
   Вошёл Гвоздев. С очень виноватым видом, как будто он главный и нахамил.
   – Да что ж, Алексан Иваныч, – пробурчал глуховато. – Не сердитесь, они подберутся. Обстановка, знаете, новая, все не у места, все ерепенятся…
   Ах, этому хозяйственному Кузьме – да командную бы волю! Но и в Рабочей группе вертели им социал-демократы, и здесь. Почему у хороших людей настоящей силы нет?
   Смотрел прямо в его виноватые соломенные глаза.
   – Как же так, Кузьма Антонович, но вы понимаете, что армия так не может существовать?
   – Ничего, Алексан Иваныч, не мутясь и море не становится. Погодите, всё уставится. Воля буйная, всех тянет… На заводах то же… Уставится.
   И тёплые глаза его это обещали. Да может и правда? Воля буйная, раззудись плечо. А потом уставится. Опомнятся. Не сумасшедший же наш народ.
   Уговорил Кузьма Гучкова вернуться в кабинет. Да ничего ему и не оставалось. Но возвращался он туда в более сильной позиции, чем вышел? или в ослабленной?
   Соколов – уже без весёлости, дулся. И Нахамкис не так развалился, ровней сидел.
   Смотрел на этих делегатов и удивлялся: неужели эти все годы они велись на одной с ним родине? Прожил Гучков 55 лет, имел соперников и врагов, но всё среди имён названных, которые вместе с ним и составляли как будто Россию. А вот, достигнув высоты министерского кресла, должен был считаться не с теми со всеми, а с этими новоявленными мурлами. Вот это и есть революция: иметь дело с неравными, низкими для себя.
   Нет, нельзя давать пути своему презрению. Гучков не мог их сломить, не мог своею властью отменить уже растекшийся «приказ № 1», это ничего бы не дало, а только сделал бы себя смешным. Оставалось – убеждать и настаивать, чтоб это отменили они.
   Стал убеждать. Аргументы его были простые и верные, но на какую почву падали? Что он ручается: офицерство не может стать орудием реакционного переворота. Офицерство – служит родине. Но оно не может служить, если из-под него выбита почва. Если на каждое офицерское распоряжение требуется санкция выборного солдатского комитета, а то и Совета рабочих депутатов.
   Нахамкис перебил: то есть – единственной власти, вышедшей из недр революционного народа!
   Из недр не из недр, – но перестаёт существовать армия, если офицеры не распоряжаются оружием своей части. Армия становится опасна не для врага, а для собственного населения. «Приказ № 1» должен быть немедленно отменён как безсмысленный. Или, альтернативно, объявить, что армия распускается по домам, – это во всяком случае будет безопаснее для страны. «Приказ № 2»? – ещё раз давайте посмотрим, я плохо уловил.
   Ещё раз читали и смотрели соколовскую бумажку. Офицеров не избирать? – но кого избрали, пусть так и будет? А чья это комиссия решает выборность офицеров? – мы ещё с ума не сошли. Комитеты могут возражать против назначенных офицеров? Нет, это балаган, а не армия. Такие исправления – хуже того первого «приказа», там о выборности офицеров ничего не говорилось, а тут – и о ней. Нет!
   Глупый усатый солдат Кудрявцев сидел, раззявя губы.
   Неглупый лейтенант Филипповский – молчал. Ну скажи же, ты понимаешь! Что за порода людей.
   И в холоде почувствовал Гучков, что эту обрушенную кучу хлама – сдвинуть не может.
   Потому что: распустить армию – это не была угроза для них. Они охотно могли войны и не вести.
   Уйти в отставку? – не решение: развал и пойдёт гулять по армии. Но это был приём, который их озадачивал: они не представляли, чтобы «буржуазный» министр не держался за пост. И не знали, не умели, кого бы сюда поставить.
   Так, угрозой отставки, немного их отодвинул. И настаивал с новой энергией: отменить «приказы» и № 1 и № 2.
   А – какие реальные реформы взамен того произведёт военный министр? Пусть проведёт своим приказом все солдатские права.
   Многого хотите! Вот, создана комиссия генерала Поливанова, заседает и сию минуту, хоть пойдёмте туда. Будет произведена чистка реакционных генералов. Комиссия постепенно всё изучит и всё устроит, что можно.
   – То есть так, чтоб устроить всё по-новому, а оставить всё по-старому? – опять зубоскалил Соколов.
   Гвоздев стал высказываться в пользу армейского порядка.
   А Нахамкис, для того ли чтоб инициативы не терять, приплёл сюда распоряжение Алексеева разоружать банды на станциях и судить военно-полевым судом. А это – не банды, а революционные ячейки, и дело их – передовое дело революции. Так – уже ли отменён приказ Алексеева? И: будет ли отменён приказ Николая Николаевича?
   (Ка-кой? Этот безудержный великий князь за три дня намахал несколько приказов, какой же там из них? Сам Николай Николаевич был уже отвергнут и обречён, но унизительно говорить здесь, этим.)
   Дай им волю, они отменят и все армейские приказы, и всех нас.
   А пойти с ними сейчас на компромисс – значит уже навсегда открыть право Совету вмешиваться в дела военного министерства.
   И, в новом варианте своего ухода, Гучков поднялся с лицом отречённым, по возможности безразличным, и объявил, что он – уже сказал всё, что мог, и оставляет их без него рассмотреть его… предложения. (Однако не выговорил язык назвать их требованиями или условиями.)
   И, оставив делегатов, вышел в ту же заднюю комнату, но уже без хлопанья.
   Гучков понимал, что – не пересилил их, не хватило его напора, завяз. Истратился в споре, обезнадёжел.
   Слабость своей стороны поражала его. Никогда прежде ему не рисовалось, что с первых же дней он окажется в таком безпомощном переклоне.
   Где же в России те люди, которыми стоит великая страна? Великая, великая, а на любое дело начни скликивать – и нет никого. Загадка русского характера!
   Пришёл адъютант, звать Гучкова. Сказал: уже все были согласны отменить и «приказ № 1» и тем более «№ 2», лишь бы неконфузно для Совета, – но Нахамкис остался непреклонен и преградил.
   Всё же. Всё же надо было ещё торговаться – и что-то взять.
   Ну, пусть ваши «приказы» остаются, но только для петроградского гарнизона. (Уж тут погибло, не удержать.) Опровергните: они не относятся к фронту!
   (Как будто сегодня между тылом и фронтом можно провести чёткую границу…)
   Согласимся, если военный министр как можно скорей проведёт новые отношения офицеров и солдат.
   Отступать было неизбежно. Вопрос – докуда. Реформировать армию – Гучков же и сам собирался. Распустить комитеты – уже нет сил ни у кого в стране. Теперь задача: нельзя ли их обуздать?
   Да. Такой приказ будет составлен. Да, будет представлен Исполнительному Комитету на утверждение. Но – ограничьте же и вы «приказы» № 1 и № 2.
   Наступал малый дух примирения. Выразил и Нахамкис, что они, собственно, и приехали – установить нормальные отношения, а не ссориться. Стало обсуждаться: а нельзя ли распутать это всё единым общим воззванием, чтобы подписано было обеими сторонами?
   Смотря что написать.
   Совету надо: декларировать о победе над старым режимом. Что к старому режиму возврата не будет.
   Это – так и есть. Это – можно, хорошо.
   Дальше пусть: рознь между офицерами и солдатами может помешать укреплению свободы.
   Это – очень хорошо.
   Офицеры, признавшие новый строй России (а других и помыслить нельзя, и терпеть нельзя!), пусть проявят уважение к личности солдата-гражданина. А уж если офицеры этот призыв услышат, то приглашаем и солдат: в строю и на службе выполнять воинские обязанности. Вместе с тем Исполнительный Комитет сообщает, что Приказы № 1 и № 2 не относятся к армиям фронта, – для них военный министр обещает быстро разработать правила отношений между солдатами и офицерами. (Разработать, разумеется, в согласии с Исполнительным Комитетом.)
   Не уволился. Не выгнал. И вот, незаметно, – соглашался с ними.
   А может быть – не так уж и плохо? Что-то всё-таки отвоёвано.
   Только вот подписывать вместе с Советом – Гучков не мог! Слишком омерзительно.
   Подпишут – от Военной комиссии. И можно указать: воззвание составлено по соглашению с военным министром.
   «Приказ № 3»?..
   Испытывал Гучков истощение. Изнеможение. Уныние.
* * * ...
Заруби деревом на железе!
* * *
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 [65] 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация