А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 63)

   468

Секретарь Толстого на приёме у Керенского.
   Но что-то мешало толстовскому секретарю так сдаться и согласиться. Ведь люди страдали в тюрьме ни за что, единомышленники! Да что всё Керенского? – опять решил искать Маклакова, – он и бывал у Льва Николаевича, и сам же талантливо защищал в «процессе толстовцев», вот и знакомы. А в газетах писали – он назначен комиссаром по министерству юстиции. Очень может быть, что сейчас и заменяет больного Керенского. Зайти наудачу в министерство юстиции, может он там ещё?
   В министерство на Екатерининской вошёл – и хотел у швейцара спросить о Маклакове, но почему-то спросил сперва:
   – Что, братец, министр сейчас не здесь?
   – Так точно, здесь.
   – Кто? Алексан Фёдорыч Керенский?!
   – А кому же быть-то? Так точно, они.
   – Но ведь утром с ним был обморок?
   – Был обморок, миновал, теперь принимает.
   – Принимает?!
   – Так точно, пожалуйте наверх! – бакенбардистый швейцар уже брал с него пальто.
   Поражённый Булгаков поспешил наверх.
   Приёмная была велика, и там толпились многие, всё какие-то в сюртуках и пиджаках, не видно было ни одной министерской униформы с орденами, – куда делись?
   Только курьер у закрытых дверей в следующую комнату стоял строго в мундире. Булгаков приступил к нему, показывал письма от знаменитых литераторов и просил доложить. Курьер скрылся за дверью.
   Прошло небольшое время. Вдруг дверь от министра с силою распахнулась настежь. Это – курьер её распахнул, и он же выкатился оттуда как вышвырнутый – и тут же вытянулся во фронт, боком ко двери.
   Волнение перебросилось во всю приёмную, все шарахнулись по бокам, сдунутые, – и образовался проход.
   Послышался странный частый стук, как бы дерева о дерево, это стучала о пол палка идущего, – нет, палка бешено летящего человека, кого-то догоняющего, хотя и держал в левой руке палку, а правую руку – в чёрной перевязи.
   Молодецкие офицеры-адъютанты, придерживая шашки, спешили за министром с двух сторон.
   Исчез, пронёсся министр с палкой, исчезли адъютанты, – а ожидающие так и стояли проходом, почтительно замерев.
   Шептали:
   – К телефону… Пошёл говорить по телефону…
   И так – стояли, не нарушая прохода. Пока не повеяло какое-то встречное дуновение – и встречным вихрем открыло выходную дверь – и революционный министр с лицом, бледным до синевы, при чёрной перевязи и отстукивая палкой, пронёсся к себе в кабинет, так исступлённо спеша, что настигал узкой головою – вперёд, скорее!
   И адъютантики, придерживая шашки, увивались за ним.
   Но у самой двери вдруг – стоп! – министр остановился. Его остановила несдержанная дама в чёрном бархатном манто, даже секунду прохода улучая обратить на себя министра.
   Она говорила поспешно – а министр стоял к Булгакову как раз затылком, коротко стриженным, не выше его и ростом. Он пожал плечами, что-то ответил даме и уже наклонился кинуться в кабинет, как Булгаков, почти для себя неожиданно, вскрикнул:
   – Господин министр!
   Керенский как захваченный, как изумлённый, круто повернулся к Булгакову своим узким вдохновенным бледно-синим лицом – и впился в него, как бы спрашивая одну секунду: этот ли дерзкий?
   – Алексан Фёдорыч! – спешил теперь Булгаков, волнуясь и не сглатывая: – Я – бывший секретарь Льва Николаевича Толстого. Я имею к вам письма от Зинаиды Николаевны Гиппиус, от Дмитрия Сергеевича Мережковского. Они очень просят вас принять меня и уделить одну-две минуты для беседы по неотложнейшему делу!
   От перечня блестящих имён улыбка гордости не укрылась на безусом, безбородом лице Керенского. Он едва задумался, обернулся на первопопавшегося из адъютантов и, двумя вскинутыми пальцами руки из перевязи описав в воздухе неподражаемо свободные, как всю жизнь употребляемые две петли, в сторону дамы и в сторону Булгакова, выстрелил на выдохе, почти уже без гласных букв:
   – Этих двух.
   И – скрылись. И – дверь закрылась. И – снова, преградою, вытянулся курьер.
   Проход смешался. Возбуждённо заговорили, завидуя счастливчикам.
   И тут же – дверь открылась. И узкий офицерик-адъютант, весь сияя от порученной ему обязанности, но и с выражением отчаянного превосходства объявил:
   – Господа! Министр имеет в своём распоряжении только полчаса. – И только даме и Булгакову, отменно вежливо: – Пожалуйте.
   Вошли. Но это не оказался кабинет, а лишь предваряющая комната с секретарями, в простых же пиджаках, без каких-либо служебно-мундирных намёков.
   В кабинет пропустили даму. Булгаков ждал своей очереди – но тут из приёмной вошёл чрезвычайно самоуверенный, эффектно-элегантный старый господин с бритым лицом, а пышно-львиной головой, тоже в штатском. Он положил свой портфель на проходном столе и всем видом показывал, что он здесь – свой, и пойдёт сейчас он. И действительно, выскочивший адъютант, увидев его, тотчас пригласил к министру на смену даме, а Булгакову объяснил:
   – Министр примет сначала господина Карабчевского.
   Ах, Карабчевский! Знаменитый адвокат и даже, кажется, глава коллегии?
   Величественная дама вышла в слезах. Секретари подсунули ей стул, один из них стал что-то внушать ей подбодрительно, а она рыдала, рыдала.
   Булгаков подумал: а наверно, это жена какого-нибудь арестованного крупного сановника, просила облегчения участи, министр отказал. И наверно, аргументировал ей, что тысячи «лучших людей» России переиспытали то же, – и отчасти он прав. И по самому Булгакову, когда он кратко сидел в тульской тюрьме, плакала сестра. Вот как всё в жизни умеет оборачиваться поучительно.
   Прошли и те полчаса, и больше, наконец Карабчевский важно вышел со своим портфелем – и Булгакова пригласили вступить.
   Он вступил – и увидел Керенского, сидящего, соединив пальцы здоровой и больной кисти, опершись о подлокотники министерского высокого и глубокого кресла, но не за письменным столом, а на середине кабинета. И кажется, приглашал Булгакова в такое же кресло, стоящее вполуоборот.
   Но тут ему доложили, что его зовут к телефону – и опять к другому – из Таврического дворца. Внезапным, как бы отчаянным движением Керенский ударил по подлокотникам, выскочил, узкий, из широкого кресла – и бросился к выходу, без палки, успев однако крикнуть:
   – А вы подождите здесь!
   Фатум – всё мешал, всё препятствовал, но, кажется, надежда была.
   Булгаков оглядывался и изучал кабинет. Было комфортабельно, но и просто. Кресла старинные, но даже с весёлым оттенком. Пересидели здесь многие, и Щегловитов, – а вот теперь Керенский. На стенах довольно явно выделялись более светлые прямоугольные пятна – в тех местах, где были, наверно царские, портреты, и вот сняты теперь.
   Министр вернулся, шлёпнулся в кресло с удовольствием и принял письма литераторов. Он вынимал их из конвертов порывисто-лёгкими движениями, хрустя разворачивал, то ли читал, то ли только на знаменитые подписи, а Булгаков смотрел на подвижную высокую его шею, властную складку губ, маленькие глаза, равномерный ёжик по голове.
   Но когда Керенский стал читать письмо, совсем и не длинное, – то, от всей бешености своего темпа жизни, он казался не в состоянии вникнуть в его простой смысл, и, как если б оно было на незнакомом языке или неразборчиво написано, стал нервно быстро спрашивать:
   – О чём оно? О чём оно?
   Булгаков стал излагать своё задушевное: отказавшиеся от воинской службы, самые чистые люди – неужели могут остаться в тюрьмах? Амнистия не должна же их обойти! Но они причислены даже не к религиозным преступникам, а к уголовным и…
   Керенский быстро и сильно хлопнул себя по лбу, как бы бья комара:
   – Как же мне это в голову не приходило! – И сразу вскочил, как если б сиденье кресла поддало его сильной пружиной, и побежал к двери и тотчас вызвал одного, который оказался не просто секретарём, но – товарищем министра.
   Познакомились.
   Товарищ стал уверять, что войдут, войдут в амнистию и эти, уже вошли, акт уже составлен.
   – Как? Он уже готов? – вскричал Керенский. – Так дайте мне его скорее на подпись! Я желаю подписать!
   Булгаков взволновался, ожидая, что станет сейчас свидетелем великого момента в российской истории.
   Но нет, акт оказался ещё не настолько готов.
   – Так поспешите, поспешите! – нервно торопил Керенский, как бы кусаемый или сам изнемогая в тюрьме. – Поспешите закончить и пришлите мне его во всякое время дня и ночи, и где б я ни оказался – в Совете министров, или в Совете депутатов, или уже на вокзале, или…
   Только не назвал – дома.
...
ДОКУМЕНТЫ – 15Телеграмма из Цюриха в Стокгольм
   6 марта 1917
   Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки временному правительству. Керенского особенно подозреваем. Вооружение пролетариата – единственная гарантия… Никакого сближения с другими партиями.
Ульянов

   469

В Исполкоме. – Делегация Рузского. Ошибка с Приказом № 2? – Заявка на 10 миллионов рублей.
   Заседание Исполнительного Комитета тянулось много часов, на изнурение, только и обореваемое сладким чаем, бутербродами и потом горячей рисовой кашей с маслом. Члены Исполкома уже, кажется, и не надеялись, чтоб заседание можно было провести как-нибудь быстрей, кажется, к тому уже и не стремились, вяло сидели, вяло говорили, а вопросы текли и текли, их было двадцать, наверно, в повестке. Отвлекались, переговаривались, входили-выходили. При голосованиях не просчитывали, сохранился ли кворум. Новая комната оказалась мало удачной: прямо напротив гуденье и рёв Белого зала, и нет предохранительной передней, а уже находят и тут, и врываются какие-то делегации, ходоки с жалобами.
   Добивалась и делегация с Северного фронта от генерала Рузского. Но велели ей подождать, не разорваться же Исполнительному Комитету на одни военные вопросы.
   Долго и довольно радостно делал доклад Скобелев о своей поездке в Гельсингфорс и Свеаборг. (Говорил всё о себе, с трудом можно было догадаться, что там ещё и Родичев что-то значил.)
   В экстренном порядке заседание два раза прерывалось – по поводу трамвайного движения, которое должно было открыться завтра. Один раз: как избежать давки, ведь кинутся все, как бы установить при посадке очередь? Другой раз: звонили из городской думы, что остаются недочищенные рельсы, сегодня не успевают, нельзя ли завтра рано утром? Но можно ли приказать рабочим выйти на работу рано утром? А если не послушаются? Никто не может отдать такого распоряжения, кроме Исполнительного Комитета.
   То обсуждалось назначение генерала Корнилова на Военный округ, и что надо с самого начала взять его под контроль, назначить к нему нашего постоянного представителя – и пусть попробует возразить.
   А ещё: сместить – начальника телефонной сети Петрограда, сомнительная личность.
   Хотя все эти вопросы и могли считаться политическими, но не затрагивали ничьих партийных интересов, не вызывали споров между фракциями, решались мирно.
   Делегация от генерала Рузского настаивает, чтоб её приняли.
   Ну ладно, уже проучили генерала. Пусть идут.
   Вошли: капитан, поручик, один унтер и два солдата. Вошли не в ногу, но чётко стуча сапогами. И не искали, где б им сесть, а стали тесной группкой. По старшинству заговорил капитан – громко, убеждённо, складно. Иногда и поручик вступал со своими примерами. А нижние чины только малым гулком да краткими восклицаниями, но давали полную поддержку своим офицерам. А ещё – стояли они так тесно, дружно, по-военному, как будто это первая разведочная группа была, а дальше мог повалить сюда весь Северный фронт.
   И что ж они рассказывали! Что творилось от Приказа № 1 на их фронте, в дальнем и ближнем тылу. Офицеров обезоруживают солдаты. Отстраняют от командования. Арестовывают. Разносят военные канцелярии. Растерзали полковника. Топили в реке генерала.
   Как охваченная гангреной больная нога – то уже не армия становилась, она отпадала.
   От этого вступа делегатов, от этих крутых военных речей – ошеломлённые сидели члены Исполкома, где кого прихватило, и не успевая оспорить события, настолько точно они назывались.
   Да такая анархия – не приведёт ли к реставрации старого порядка? И всё это обрушится на Совет? Только одно выручало:
   – Мы Приказ № 1 сегодня разъяснили. Мы издали Приказ № 2.
   – А – какой, разрешите узнать? – уже требовал капитан. Чхеидзе кивнул, и Капелинский невоенным голосом прочёл вслух.
   И офицеры попятились в изумлении.
   – Что, опять не так? – исполкомовцы почувствовали неладное. И засуетились:
   – Товарищи! Так задержать и изучить Приказ № 2!
   – Как его задержать, когда он уже передан с искровой?
   – А – зачем же он передан? Он же только к Петрограду относится!
   Вот, пропустили… Не сообразили…
   – Так товарищи, надо сейчас же передать новую телеграмму, разъясняющую те оба приказа!
   – Но это надо ещё составить…!
   – Но вот идёт наша делегация к Гучкову, пусть там…
   Да, что-то не то… Да, надо как-то согласовать с военным министром…
   И – задержать пока Приказ № 2!
   И – одного человека послать во Псков с разъяснениями!
   Да разве только во Псков?..
   Надолго сбилось обсуждение. Объявляли перерыв, отпускали делегацию. А собрались опять – нет, так просто от военных вопросов не отделаться.
   А в Кронштадте? Там продолжается как бы непрерывный мятеж. Не только подрывают комиссара Временного правительства, но и авторитет Совета.
   Кто это там баламутит? (На большевиков.)
   Командировать и туда!
   Да во все воинские части, ко всем воинским властям надо постепенно посылать своих комиссаров, так, чтобы везде было око и зуб Исполнительного Комитета.
   Да как мы можем работать, когда у нас Военная комиссия – не своя, не доверенная? Надо менять её состав: выводить оттуда офицеров-реакционеров, а вводить офицеров-республиканцев, вот образовавшихся. Да и просто солдат.
   Но подпирал вопрос о представительстве в Исполнительном Комитете некоторых социалистических групп. Это вопрос был конфликтный, чреватый обидами, его надо было деликатно разобрать. Каждая малейшая группировка, возникающая или пробуждённая, хотела иметь своих представителей в Исполнительном Комитете. Но и Комитет не может дальше раздуваться, всем подряд дать согласие невозможно. Но в некоторых случаях неполитично отказать. Выслушивали претензии, повели прения. Большевики напирали дать по одному месту латышской и польско-литовской социал-демократии. (А от них Стучка и Козловский, оба большевики.) Разгадали манёвр, держались: в Петрограде, при чём тут польско-литовская? Вот добавили ещё одно место народным социалистам. И дали по одному совещательному голосу сионистам-социалистам и сионистам-территориалистам. Еврейским же социалистам-серповцам, после долгих прений, отказали даже и в совещательном голосе. Не нашлось защитников у анархистов и анархистов-коммунистов, – и этим группам тоже отказали.
   Нервный Гиммер, подрагивая кадычком, требовал обсудить предварительный проект обращения к международному пролетариату. Но это обещало затянуться, и сложно, уже охотников не было, зевали. На завтра.
   А ещё вопросы финансовые, и докладывал о них заунывный Брамсон. Но слушали его с оживлением.
   Во-первых, известно, что комитет Веры Фигнер очень успешно собирает деньги на помощь вернувшимся политическим заключённым, жертвуют многие богачи, собралось уже полмиллиона рублей. И странно было бы, чтобы такая колоссальная сумма находилась бы в руках частного комитета, а не под руководством Исполнительного Комитета.
   Надо предпринять шаги. Поручили.
   Во-вторых: надо подумать, товарищи, и о членах Исполнительного Комитета. Ведь многие из нас покинули всякие занятия, свою основную работу, и целыми днями сидят здесь. Стало быть, они – мы все – должны состоять в штате и получать содержание, это естественно и законно. А кроме того, у Исполнительного Комитета уже немалый подсобный штат – секретарей, машинисток, экспедиторов, и по комиссиям, – и что-то же надо всем кушать?
   Возникло некоторое разномыслие. Одни считали, что Временное правительство должно принять Совет депутатов в постоянный государственный штат. Другие возражали, что, по диким буржуазным представлениям, Совет рабочих депутатов является учреждением частным и не может содержаться государством.
   – Но в таком случае затребовать от него ассигнования в качестве ссуды?
   – Ссуды? – пискливо хохотал маленький ртутный Кротовский. – Неужели мы должны им отдавать? Мы их держим в руках, мы им диктуем условия – и мы у них берём ссуду? Что за чепуха? Только – безвозвратно!
   Его поддержали: ссуда – это нехорошо, это внесло бы подчинённый элемент в наши отношения с правительством.
   Постановили: затребовать от Временного правительства безвозмездно на содержание Совета рабочих депутатов – сколько?
   Кто-то предложил 200 тысяч – над ним только рассмеялись.
   Тогда 500 тысяч?
   Капелинский вкрадчиво предложил: не меньше миллиона.
   Чтó миллион? На сколько может хватить миллиона?
   Шехтер предложил: два миллиона.
   Подумали, переглянулись – вроде как ещё мало?
   Сформировалось: пять миллионов!
   Но Нахамкис, вовсе не садясь, у него привычка появилась такая – при его здоровом росте ещё стоять за чьей-нибудь спиной, как гора, отвесил спокойно, густо:
   – Десять миллионов.
   Все даже ошелоумили от такой цифры, даже и непонятно, зачем столько.
   – Вы не представляете размаха нашей будущей работы, – одной рукой крупно развернул Нахамкис.
   А… что… может быть? Зачем – это прояснится со временем. А Временное правительство пока держится очень любезно.
   Хорошо: десять миллионов!
   Записали.
   А вот ещё благоприятное обстоятельство: сообщают, что в Ораниенбауме нашими людьми взято под охрану много золота, серебра и прочих драгоценностей. Так вот и отлично. Довести до сведения Временного правительства: можем передать им это золото, но только по получении требуемых ассигнований.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 [63] 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация