А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 62)

   466

Государыня жжёт дневники.
   Гучков, которого она лишь накануне называла скотом за то, что он ездил вынуждать отречение Государя, грязный человек, который мог пускать в обществе сплетни или фальшивые письма, – этот Гучков, придя к власти, зачем бы явился во дворец в половине первого ночи, попирая все следы этикета не то что к императрице, но к женщине?
   Государыня так и поняла: приехал арестовать!
   В этот момент она нуждалась в защитнике, в свидетеле, кого-то поставить рядом, хотя и не мог он ничем защитить, – и быстрая счастливая мысль была: вызвать Павла (а больше и некого)! Велела камердинеру Волкову тотчас телефонировать великому князю и просить приехать немедленно!
   Павел уже лёг, но понял, поднялся, собрался быстро – и вместе с пасынком приехал ко дворцу за три минуты до приезда Гучкова. Государыня почувствовала себя уверенней.
   При всём отвращении и негодовании – как могла она не принять приехавших? У себя в спальне перед образом она прочла молитву к Богородице, быть может свою последнюю в свободном состоянии, и вышла с Павлом, оставив в задней комнате на диване замерших от страха Лили Ден и Мари.
   И – первая фраза генерала Корнилова сняла её страх и разъяснила положение. Она с симпатией поглядывала на калмыцкий сухой тип боевого генерала, знаменитого своим побегом. У него был – смущённый вид.
   Государыня даже нашла, что и у Гучкова, несмотря на его отвратительные тёмные очки – зачем среди ночи нацепленные? – был тоже смущённый вид.
   И фразы его тоже показались мягкими. Хотя потом она вспоминала, не могла вспомнить, как он выразился, вроде того: «Мы приехали посмотреть, как вы переносите своё положение?» Не так, но кажется, смысл фразы был хуже, чем она восприняла в тот момент.
   А он приехал, значит, не из злобного любопытства, а из желания ей облегчить?..
   Жалела потом: забыла пожаловаться ему на стеснения телефонной связи с Петроградом.
   Воротясь, успокоила своих, отправила их спать (Лили спала теперь в розовом будуаре, рядом со спальней государыни, не допуская оставить её одну на первом этаже), – а сама ещё долго, всю ночь не могла успокоиться от этого посещения.
   В спальне её было много икон, на всех стенах, – и горело несколько лампад.
   Искала между ними успокоение.
   Ещё прибегала камеристка рассказывать, что по дворцу во время визита расхаживали революционные депутаты с красными лохмотьями на грудях и дразнили слуг «рабами», и высмеивали их придворные ливреи.
   Настолько не спалось, что вышла в кабинет – и, при верхнем свете, в глубокой ночной тишине, остановилась перед портретом Марии Антуанетты над своим столом. Откинув голову на заплетенные ладони – соединилась взглядами с ней и стояла недвижно.
   С этим портретом, подаренным ей во Франции 7 лет назад, когда они с Государем посетили апартаменты Антуанетты и Людовика XVI, – государыня с первого мига почувствовала какую-то магическую связь. Ещё с детства судьба этой королевы выступала для неё из судеб других королев. Вся французская революция, с детства ученная как концентрация безчеловечного зверства, ещё не имела никакого отношения к России, – а Александра воспринимала Антуанетту как свою затаённую сестру. В чём не оболганная? даже в распутстве и краже, – вся ложь, вся ненависть, вся месть так густо пришлись на эту гордую женскую голову, – какое благородное сердце не забьётся в безсилии, что уже нельзя облегчить её участь?
   С тех пор постоянно висел здесь этот портрет. Но только в самые последние дни Александра прозрела, что связь их – более роковая: что положение их – сходно.
   И теперь, закинув голову, она уже для себя искала из этих крупных глаз с загадочным выражением – ещё тогда не перестрадавших, а как будто и предчувствующих. Удлинённое, но и полное, покойное лицо, безо всякого мелкого женского кокетства. Строгость и ум.
   Как и у Александры Фёдоровны.
   «Не понятая своим народом…»
   Любимый Богородицын образ она положила на ночь под подушку.
   Забылась уже на рассвете.
   Поздним утром вышла к Лили – та уже знала утренний обход Боткина и сказала, что у Ольги есть симптомы, угрожающие воспалением мозга.
   О Боже!
   А второе – милая преданная Лили не скрывала своего живого безпокойства. Она тоже дурно спала эту ночь – и задумалась, что при таких визитах и в таком положении нельзя безпечно продолжать хранить дневники. А у государыни – не только свой, но и – завещанный ей дневник её покойной фрейлины княгини Орбелиани, – и в обоих дневниках много интимных подробностей о разных людях, которые соприкасались со дворцом.
   – Я мучаюсь, – говорила Лили, – я советую вам страшный вандализм, – но решаюсь из чувства преданности. Эти дневники, Ваше Величество, вам остаётся теперь только сжечь.
   Государыня очень взволновалась. Её мысли к этому не шли, она не привыкла ни к чьему контролю над собою, – но сейчас совет Лили толкнул её, как морской вал.
   Что-то сразу ударило её и убедило: нельзя было представить себе эти дневники в руках революционеров! Или – Гучкова?..
   Боже, жечь дневники – это жечь саму себя. Двадцать лет ежедневных минут откровенности, главные чувства каждого дня, непрерывная реальная нить своей жизни, – и в огонь? Своими руками!
   И ничего не оставалось другого.
   Пошли с Лили в красную гостиную (там тоже Мария Антуанетта с детьми – гобелен, подарок французского президента), сели у ярко пылающего камина и – начали жечь с дневника Орбелиани, отодвигая государынин.
   А тот был в девяти томах, и все в кожаных переплётах, тяжёлая была задача – отрывать.
   И ещё тяжелей – перед покойной, как измена.
   Даже – свой будет простительнее жечь.
   У государыни и всё было в кожаных переплётах, все до единой книги (английские – бледно-фиолетовые, французские – зелёные, русские – красные, немецкие – голубые), так и все тетради, и дочерей тоже. Теперь эту кожу надо было подрезать ножом – и рвать перед собой, как древние раздирали одежду на груди. Как разрываешь собственную душу.
   Огонь брал, брал своё уничтожительно, безвозвратно, за ним не поспевали руки. А мысль обгоняла: а переписка?
   А переписка? Письма – ещё наследника престола и жениха, письма первой любви, первой весны?.. И письма мужа к жене – двадцать два года?
   Уже начинало пугать не то, что придётся сжигать, а то: успеют ли сжечь всё вовремя, до нового прихода их?
   Ещё же были письма к Ане – шесть ящиков у Ани.
   И письма от Ани.
   Успеют ли сообразить обо всём, что нужно жечь?
   Распорядилась камердинеру Волкову перенести и поставить на стол дубовый сундучок с письмами Государя.
   Открыла их, разворачивала, читала – не было сил метать в огонь.
   Изнемогало сердце.

   467

Шляпников: так неужели не идём на восстание? Рабочая гвардия. – Сила «Правды». – Кшесинская просит вернуть особняк.
   Раньше: сам не сделаешь – никто не сделает. А с революции вдруг все повалили в знатели и делатели. И каждый оратор на любом крыльце. Вот она и есть свобода, так наверно и надо: как из мешка рассыпалось, и все свободны во все стороны, кто раньше и раззявиться не смел. И весело было от этого Шляпникову, но и растерянно. Оказалось, что только в глубинах, как рыба невидимая, он плавал хорошо. А на поверхности – воздух заглатывал, а не брал. Вся общая жизнь пришла в такое текучее, передвижное состояние – голова Саньки Шляпникова не успевала. А тут-то – партии и нужно единое мнение, ой-ой, ещё даже как! Без единого мнения – что это и за партия, это будут не большевики!
   И до революции вопросы не поворачивались так остро и быстро. А сейчас дюжина их, один другого сложней, и по каждому надо определить правильную тактику. Вот всё изъедало его: свергать или не свергать Временное правительство? Три дня назад Петроградский комитет постановил не свергать. Но в измученном нутре всё говорило, что это – ошибка. Как же так – не свергать? Да на чём же и выросли большевики, что помещиков и капиталистов надо свергать, – и вдруг нет? Да нельзя этой цензовой банде дать укрепиться – надо их постоянно выжигать и выгонять, иначе сядут новыми царями на нашу голову.
   И снова собрал своих, Залуцкого и Молотова, и уламывал их час, на Ленина ссылался, наконец вытряс из них новую резолюцию Бюро ЦК: наша задача – демократическое правительство, то есть диктатура пролетариата и крестьянства.
   И с этой резолюцией заставил ПК вчера ещё раз преть и голосовать. И снова провалили. Не подчинялась больше партия Шляпникову!..
   Ну, не идёте на восстание – всё равно будем создавать большевицкую вооружённую силу. Тут как раз городские цензовые власти копошились создать вместо разогнанной полиции – единую милицию, подчинённую городской думе. А вот выкусьте – единую! А мы создаём свою отдельную – рабочую гвардию. С первого дня революции уже набирали оружия побольше. (Шляпников и сам один раз отобрал винтовку у жандарма.) Звали солдат не сдавать оружия в свои части, а отдавать нам, – и многие солдаты отдавали охотно. И при разграбе Арсенала поднабрали. Пригодятся эти винтовочки! А как Исполком назначил Шляпникова уполномоченным по вооружению рабочих (перехитрил соглашателей, они не поняли, чем это пахнет), то теперь и пошёл он, как бы от Совета, спорить против городской думы. Он хорошо знал, чего хотел: объединяться нам с городской милицией, надевать на рукав их дурацкую белую повязку? – это предательство рабочей гвардии. Регулированием уличного движения мы заниматься не будем. Наше дело – вооружённый оплот революции. (Ещё пойдём рядами железными!)
   А в городскую милицию уже записалось добровольно 7 тысяч человек, больше студенты, юнкера, но и рабочие, кто не разбирается. Много таких чистеньких мальчиков из буржуазных семей было на совещании, в Шляпникове сразу почувствовали врага и закидывали его вопросами: зачем же раздавать столько оружия милиции, если его недостаёт на борьбу против немцев? Мол, вообще милиции не нужно оружия, достаточно белых повязок. (Смех один, зачем тогда и вся милиция?) И, мол, зачем вооружать милицию, когда рядом есть солдаты?
   Солдаты, отвечал Шляпников, сейчас есть, а потом пойдут на фронт или по домам. А в случае необходимости революционного момента – кто будет защищать? И он, и свои, кто присутствовал, – не уступили, и баста. И сила – за рабочими. И постановили, что студентики с белыми повязками в заводские районы к нам ни шагу, у нас своя вооружённая сила.
   Одна сила пролетариата – винтовка, вторая – печать. Изо всех забот не терял он эти дни – восстановить большевицкую «Правду». И вчера – выпустили первый номер, безплатный, 100 тысяч экземпляров, – попорхал по воскресной столице!
   Газета – это даже сильней, чем сама партия: раскрываешь газету вразворот – не угадаешь, стоит ли за ней какая сила, – а строчками рубит правильно! Буржуазная печать порхает с цветка на цветок: идите, солдаты, умирайте, а мы, как прежде, будем барыши получать. Но – чувствуется неуверенность во всех их голосах. И только «Правда» одна с первого номера задышала хрипло, по-рабочему. Всё у неё сразу просто и честно: и чтó – долой, и чтó – давай. Это станет теперь единственное место в России, где можно будет открыто выражаться о Временном правительстве тоже. Чего ещё нельзя пока осуществить в жизни, чего даже в собственной партии не удаётся провести, – то всё будем печатать в «Правде», доберём всё невзятое, как понимают неуклонные большевики и горячие ребята-выборжане. О чём ни напишет «Правда» – это будет решающая суть дела. И Демьян Бедный вложил душу, правильные стихи! И будем печатать побольше резолюций (хоть где их и не было): когда это идёт не как статья журналиста, а как солдатская резолюция – это грозно звучит для всех буржуазных поджилок!
   Печать – это грозная сила.
   И ещё как усилить наши большевицкие ряды: партийный устав накладывает некоторые требования к поступающим – отменить. Сейчас надо любой ценой завлекать в партию всякого, кто только захочет пойти. Отменить даже членский взнос.
   А ещё надо бы не дать оппортунистам из Совета прекратить заводскую забастовку. Совет складывает оружие перед капиталистами! После такой удачной революции как же можно просто возвращаться на заводы – и не получить твёрдых выгод? Возмущалось в Шляпникове рабочее сердце: вся эта головка Исполкома никогда ни часу у станка не стояла и не понимают, что значит для рабочего вместо одиннадцати часов – восемь. Но всё ж не решился дать на этом бой: сейчас всякая разрозненность рабочего класса учтётся врагами революции как признак его слабости. Ладно, прекратим пока забастовку, чтоб не истощаться. Возвратиться на заводы – но временно, зорко следя за правительством, чтобы в любую минуту по первому сигналу снова покинуть станки, и – революция продолжается!

   За всеми этими головоломками Шляпников не стремился отсиживать ежедневные заседания Исполкома, да ещё в середине дня, – только и могли сидеть, кому делать нечего, болтают впустую.
   А придёшь – так какую-нибудь неприятность прицепят:
   – Алексан Гаврилыч! Вот тут балерина Кшесинская ждёт, по поводу возврата особняка, – это к вам, объяснитесь с ней сами.
   Ах, попался! Мерзавцы-соглашатели, сами приказать большевикам не смеют, так теперь натравили женщину на Шляпникова.
   Смущённый, он вышел к ней. Готов был создавать железную Красную гвардию – а вот поди объяснись с постаревшей балериной.
   В Питере с революцией возникло много новых нужд и организаций, а зданий не увеличилось, и была большая нужда в зданиях. Большевики узнали, что Кшесинская из своего особняка сбежала, с бриллиантами, сыном и гувернёром, – её гаражи и подсобные помещения занял бронедивизион, а дом стоял пустой, ещё и мало разграбленный, – и решили быстро туда перекинуть ПК, по соседству, с их чердака на Бирже труда. Конечно, не для партийной работы строился дом, а для любви и отдыха, – так роскошно никогда не мечтали большевики устроиться. Правда, в стенах как будто шорохи какие – нет ли потайных ходов?
   Но и вот что значит – торжествовала уже буржуазная власть и пошлость: Кшесинская осмелилась из своего бегства воротиться и даже вот явилась в Таврический дворец требовать своих прав! Не попалась она 27 февраля!..
   Впрочем, отчасти и с любопытством вышел Шляпников обшарить глазами бывшую любовницу царя – не всякий день увидишь.
   В коридоре стояла женщина маленького роста, вся в чёрном, но с особенным умением, привлекательно одета. Хотя немолодая, но и невольно стараясь нравиться (совсем неуместно, но без этого не могут бабы во всех классах), выдавала она ещё не стёртыми чертами и движениями, что сильно была хороша в молодости, кто в этом толк понимает.
   С ней был адвокат, барски одетый, только представил: «Матильда Феликсовна», а говорила она сама. Обращалась без признака странности или неловкости, что две недели назад она проехала бы в автомобиле мимо этого прохожего мещанина, взгляда бы не бросила на его заурядную физиономию с примитивными усами, – а теперь говорила с уважением и убеждённостью, что это – из первых вельмож нового государства, от которого всё зависит.
   Она смела только просить и просить. Прежде всего просила – не верить всему дурному, что о ней пишут и говорят. Она – живёт своим трудом; это неправда, что вела спекуляцию, в банке у неё всего 900 тысяч рублей, и это можно проверить. И бумага при ней, вот, подписанная Керенским: что она совершенно свободна и никакому аресту не подлежит.
   А теперь просила она: помочь ей водвориться в собственный дом. Там – несметная толпа, и он разграбляется.
   Шляпников умел довольно непроницаемо выглядеть, как и сидел в Исполкоме против соглашателей. Но отвечать этой женщине было трудно. Даже хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, – а что же он мог? Не могли же большевики теперь отдать дом, – а куда самим? Да где такой хороший дом найдёшь?
   А она готова была расплакаться, еле удерживалась.
   Он вежливо ей отвечал, что конечно постарается помочь. Но дело это трудное, не от него зависит. Дело в том (тут, на месте, придумал план): дело в том, что там стоит ещё команда броневиков, а ей перейти некуда.
   Но Кшесинская это предусмотрела и обошла его! Оказывается, она уже побывала в штабе Военного округа и в Военной комиссии и всё уладила, там нисколько не возражают против ухода броневиков. Везде отвечали ей, что дом захватили большевики, а не военная власть.
   Шляпников вдруг почувствовал, что краснеет: ведь так оно и есть, и что скажешь?
   Нет-нет, настаивал он, – броневики, а не большевики.
   Но тогда! но по крайней мере! умоляла женщина дать ей разрешение хоть посмотреть свой особняк! хоть понять, всё ли там на месте! А в крайнем случае – собрать её имущество в часть комнат и выделить ей помещение для жилья. А броневики во дворе – пусть будут.
   Тьфу! ещё трудней выворачиваться.
   – Так кто же вам мешает, пожалуйста, там всё открыто, – врал Шляпников. Она изогнулась, старо-грациозно:
   – Я вам сознаюсь, что я боюсь так просто пойти туда. Я прошу вашей защиты и содействия!
   Вот попал. Промычал Шляпников, что да, посодействует.
   А едва отцепясь – пошёл к телефону, скорей звонить в особняк, предупредили бы броневую команду: чтоб они всё брали на себя и не соглашались бы уходить ни за что, с них спросу нет. И не пускали бы барыню дом смотреть.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 [62] 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация