А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 54)

   452

Гучков с Корниловым едут в Царское Село. – Во дворце у царицы.
   Развивались мысли Гучкова так: если придётся устраивать охрану Царского Села, то и откладывать этого нельзя, нужно теперь же. Просто сегодня же, пока ничего не случилось. И, очевидно, не через кого это устроить лучше, как через нового командующего Округом. А ему всё равно надо съездить посмотреть на царскосельский гарнизон. А неплохо вместе с Корниловым поехать и самому Гучкову. Не то чтоб это было так нужно для дела, но томился он от застылости всех остальных дел, от безсилия своего, и пустой воскресный вечер, и домой не хотелось.
   Позвонил Корнилову и пригласил его приехать вечером для поездки в Царское Село.
   Ещё один вспомнил долг: семья Вяземских. Позвонил Лидии, сестре убитого. Можно было проведать их сегодня, но завтра, узнал, отпевание в Лавре. Туда и обещал приехать.
   Как быстро разобщает смерть. Как быстро увлекает нас жизнь от долга мёртвым. Четыре дня назад? – неужели только четыре? – не угоди пуля в Дмитрия, он был бы сейчас адъютант военного министра, всё время рядом, всё время необходим. Но она угодила – и вот только по обязанности завтра нужно оторвать время поехать в Лавру.
   С удовольствием ждал опять повидаться с Корниловым. Очень обнадёживал этот генерал, особенно непохожестью на тех чванных, возвышенных царских генералов, которых всех теперь надо было рассеять. Действительно, замечательно найден, демократичен, прост. (Кто это, Половцов первый предложил? И самого Половцова, умницу, верно будет пристроить на личную переписку министра, требующую знания военной среды.)
   Ну, наладится как-нибудь.
   Поехали с Корниловым в автомобиле, по шоссе, светя фарами. В городе снег был – месиво, ехали тяжело, а за городом хорошо укатано санями, твёрдо, легко.
   В автомобильной езде в ночную пору – от причудливости ли света фонарей, тоже есть что-то успокаивающее. Покачивается свет, и предметы в свету. Начинает казаться: дело не так плохо, как было минувшим днём. Наладится, пересилим.
   У Корнилова в обращении присутствовала невозмутимость. Нисколько не горячился, о чём бы ни говорил. Или нужно было ещё привыкнуть к оттенкам его выражения.
   Но, пожалуй, был мрачнее, чем днём. За день он успел не так мало: узнал свой штаб, отменил назначенный до него парад войск в честь революции, принял новоизбранного солдатами командира Измайловского батальона и подготовил свой вступительный приказ.
   Выборный командир Измайловского батальона – а как его теперь не принять, отставить? – один напитал генерала Корнилова живыми сведениями. Батальон – ещё благополучный, убили только двоих офицеров да два десятка сместили. Всем заправляет второразрядник из петербургских образованных, заседания офицеров не происходят без представителей комитета. В первом приказе по батальону что же пришлось говорить? Благодарность за избрание, счастье от переворота, выпущен на свободу могучий русский дух, от которого должно задохнуться всё немецкое…
   – А что, Лавр Георгиевич, в этом есть правда? – с надеждой поддержал Гучков.
   Ведь действительно немецкое, остзейское нас давило двести лет. На этом можно будет искать общий язык с солдатами. И от немцев – сильно почистить армию, хоть, допустим, все они верны.
   И ещё так придумали измайловские выборные офицеры: немедленно приступить к созданию «железной просвещённой дисциплины». Но, мол, казарма – наша святыня, и пусть рабочие не учат нас военному поведению.
   Ещё больше понравилось Гучкову:
   – Замечательно сказано! Это надо будет перенять. Железная просвещённая!
   Нужда скачет, нужда пляшет. По нужде придумали перепуганные офицеры, как приспособиться к новым обстоятельствам, – и неплохо! И в приспособлении теперь только и может быть выход, когда всё упущено и так уже разляпано. Но под воздействием идущей войны должно ж это как-то соединиться.
   Гучков повеселел. Может быть, как-то всё и спаяется на русском духе, на патриотизме.
   Не слишком отзывчив был Корнилов, не погорячился согласиться.
   – А почему парад отменить? Это хорошая форма объединения.
   – Плохая форма, – отозвался Корнилов. – Кто принимать будет? Вы? Я? А рядом – Совет депутатов? Без Совета – невозможно. Так лучше никакого парада совсем. Объеду по батальонам.
   Быстро он разобрался, верно. Ай да генерал. А на вид – темноватый.
   Сидели на заднем сиденьи рядом, и при свете ручного фонарика прочёл Гучков проект завтрашнего приказа по Округу. Это было коротко, и язык – куда сдержанней измайловского, не обещал Корнилов слишком многого. Великий русский народ дал родине свободу – русская армия должна дать ей победу. Народ вам много дал – но и много ожидает от вас. Явитесь радостным оплотом новому правительству. Да поможет нам Бог!
   Он – и прав. Наклоняться пред солдатом нельзя. Он и прав.
   Да, постепенно выработается манера, обращение. Даже, может быть, в своём 114-м приказе Гучков и переторопился.
   Корнилов попал в плен потому, что оставался с арьергардом, прикрывал отступление. Попал тяжело раненный. В австрийском плену изучал их армию, их пособия для солдат – искал слабых мест. Затем как-то изобразил болячку, с которою перевели в госпиталь, а оттуда бежал вместе с одним чехом, австрийским солдатом. Шли горами, лесами – в Румынию. Питались ягодами. Измучились, изодрались. Спутник попался – и расстрелян. Корнилов успел перейти к румынам в ночь под объявление войны – иначе б не перешёл.
   Всё в нём было добротное, настоящее, военное.
   А родом? Родился – на Иртыше, в детстве – бедность, отец – казак, мать – бурятка. С 13 лет – в Сибирском военном корпусе, потом Михайловское артиллерийское училище. Долго служил в Туркестане, на Кавказе, вёл разведку в Афганистане, все тамошние языки изучил. Был военным агентом в Китае.
   Какой самородок. А лет ему? 46, моложе Гучкова. Но начни по спискам выбирать новых начальников – ведь пропустишь, не заметишь.
   Знакомиться с царскосельским гарнизоном? Можно было – объездом их казарм, 1-го, 2-го, 3-го, 4-го гвардейских стрелковых полков, а можно – в ратушу, где, как известно, заседает сборище всех тутошних агитаторов. (Поехали в ратушу.) В Царском Селе – большой гарнизон, потому что множество казарм было тут настроено за годы.
   Но уж быть в Царском Селе – зачем и ехал?.. Зачем ехал? – всё прояснялось Гучкову, зачем ехал сам: повидать царицу!
   Они, такие всевластные неделю назад и так его ненавидевшие, – разъединены, не могут увидеться. А Гучков – поехал к нему, взял отречение, теперь – к ней.
   Явить себя? Посмотреть на неё?
   Он сам не понимал точно зачем, но была страсть, болезненное наслаждение, как провести по больному, но выздоравливающему месту.
   Связь ненависти в чём-то похожа на связь любви: она избирательно соединяет двух людей, с острым любопытством друг ко другу.
   С императрицей они виделись единственный раз, в 905 году, когда он вернулся из Манчжурии – и понравился. Подозрения и ненависть разгорались потом, всё заочно. Гучков знал – и никогда не дрогнул, не уклонился.
   А она? Что она чувствует сейчас? Что почувствует, когда он войдёт? Он нуждался её увидеть – как испытать боль!
   Но приехали в ратушу совсем не рано, а тут было в разгаре заседание депутатов – это новоявленное заседание нынешних дней, когда жаждали только говорить и слушать, всё равно кого, о чём. И вдруг – такой подарок: военный министр и командующий Округом! Собрание – в восторге, собрание – приготовилось слушать. Корнилов, за несколько часов с поезда, совсем ещё к этому не привык: почему он должен выступать – не перед строем? И что он должен объяснять своим подчинённым, когда всё будет в приказе?
   Но природная простота подсказала ему, как говорить, а держался он совсем не превосходительно – и в нём почувствовали своего и ревели овациями.
   А уж Гучков-то говорить умел! За последние дни повыступал он в казармах и помнил несчастный опыт в депо. Уже умел он и избегать, умел и нравиться. И о чём бы ни говорил – всё хорошо, всё шло: о великой победе народа, о заре счастья, о составе нового правительства, об ожидающих демократических преобразованиях, часть которых уже и начата, о новой железной просвещённой дисциплине и о победе над лютым внешним врагом. Всё шло с равным успехом, и прерывали радостными приветствиями. (Только сам для себя Гучков не знал: зачем он на это силы тратит, зачем он здесь стоит и говорит, как во сне.)
   Потом разбирались в дислокации частей, кто где какие караулы несёт, кто близ дворца, – Корнилов читал караульные предписания и поправлял. На всё это изрядно времени ушло, и, когда подъехали к Александровскому дворцу, миновав пикеты, – было уже за полночь. Во дворце светилось не так много окон, а может быть задёрнуты были многие.
   Новый стиль отношений: не спрашивая ни министра, ни командующего, с ними увязались на трёх автомобилях члены революционного Совета, они тоже желали проверять дворец. Как быстро это хамство пробуждается в народе – и вот дали ему пробудиться. Как с военным парадом: проще совсем отменить посещение, чем делить его с Советом.
   Но уже неотклонно вело Гучкова на эту встречу.
   Хотя по телефону за полчаса они предупредили о визите – тут часовые отказывали пропустить их во дворец. Вызвали начальника караула. Двойственное положение: части, охраняющие дворец, хотя и признали новый строй, но подчинялись только своему коменданту генералу Ресину.
   Вызвали его. Не пропустить военного министра и командующего Округом было невозможно, – но заодно попёрся и революционный Совет, полторы дюжины со своими красными бантами. (Кому не хотелось побывать во дворце, повидать, потом рассказывать!)
   В вестибюль к ним уже спускался по лестнице, сохраняя осанку, но явно перепуганный, старый сухой граф Бенкендорф, с моноклем. Назвал себя, обер-гофмейстер, и спросил, что угодно.
   Ещё заранее Гучков предупредил, что все разговоры должен начинать Корнилов: слишком явно было бы и неприлично, если бы вёл он сам.
   Но и Корнилов говорил неохотно, более обычного нахмурясь.
   Он сказал, что им нужно видеть… бывшую царицу.
   – Но очень поздний час, господа, – жалостливо возражал Бенкендорф. – Ея Величество, вероятно, почивает. Или при детях. Вы знаете, все дети больны тяжело.
   Да, этот поздний час получился неудачно, в планы он не входил. Но уже придя сюда, нельзя было уехать без свидания.
   Гучков твёрдо держал посадистую голову и брови, ничем не подавшись. Корнилов покосился, понял, сказал:
   – Но нам необходимо её видеть.
   – Хорошо, извольте, попытаюсь, – нехотя, смутясь отвечал Бенкендорф. И пригласил их за собой.
   Корнилов, страдая от революционной депутации, видимо, куда больше притерпевшегося Гучкова и ещё не пригладясь под петроградскую демократию, хмуро командно отчеканил им без «господ» и без «товарищей» – чтобы больше не шли за ними.
   И так это уверенно прозвучало, что «делегаты» послушались, не пошли.
   Но и по вестибюлю расхаживали уже так, что первый этаж вряд ли был от них оборонён.
   Промелькнули слуги в галунных кафтанах, чулках и башмаках.
   В промежуточном полузале ожидали не садясь. Бенкендорф по рассеянности упустил спросить, какова цель их визита, и Гучков сейчас подумал, как императрица должна быть встревожена, напугана и позднотой, и неожиданностью, и тем, что это он. Дрожащими руками одевается.
   Но столько гнева накопилось в нём за эти годы, что он не только не пожалел её, а нащупав в кармане тёмно-зелёные очки, надеваемые днём, когда приходилось ездить в автомобиле при слепящем снеге, – вдруг почему-то снял пенсне, а их надел.
   Не почему-то – внутри так повернулось, что это будет ей необъяснимо и страшновато. Вот, он был хозяин её – если не жизни и свободы, то настроения и быта. И даже больше хозяин, чем она когда-нибудь с трона имела власть над ним, независимым русским деятелем.
   С Корниловым эти минуты не сказали ни слова: могли их тут и слышать, да из непривычного круга был этот генерал, с ним не разговоришься. Стоял хмуро-монголый, сухой, прямой, как в строю, не имея потребности перенести тяжесть на одну ногу.
   Вошёл Бенкендорф, совсем жалостный, и объявил, что они будут приняты в липовой гостиной, это через несколько комнат. Повёл их.
   Когда Гучкова как председателя Думы принимал Государь – он бывал и в этом дворце, но как-то иначе его водили. И сейчас не без интереса он посматривал на проходимую обстановку, даже и ему, как солдатам из революционной депутации, было любопытно: над всем существующим вознесенная жизнь – какая она?
   А было – не царское, а как в большом деревянном помещичьем доме, не больше.
   Вошли в липовую. Здесь было мало мягкого, но нежная липовая панель по стенам, и желтели липовые ручки кресел.
   Не сели и здесь.
   Бенкендорф ушёл в другую дверь, напротив.
   И вскоре же её открыл, пропуская императрицу, – но одетую, как нельзя было ожидать, в простое серое платье сиделки, а на голове косынка с красным крестом.
   А за ней шёл кто-то ещё – пожилой, седоватый, высокий, красивый мужчина в торжественном чёрном костюме. По романовскому типу лица Гучков понял, что это кто-то из великих князей, но не вмиг сообразил, кто и откуда он взялся, потом понял – Павел, он живёт тут рядом.
   Бенкендорф закрыл дверь, уйдя туда.
   Четверо, такие разные, они стояли в произвольных местах гостиной, не составляя ни квадрата, ни ромба. Стояли, встретясь как бы случайно и для всем непонятной цели.
   Даже рядом с Павлом императрица казалась высокой – и выше обоих пришедших.
   Всё та же неизменяемая, столько виденная с фотографий, жёсткая, холодная величественность, а когда-то красота? Но для истинной красоты тут никогда не хватало игры жизни.
   Величественность – но и сильно усталая. Но не давала себе эту усталость выразить, вообще – ничего выразить, кроме своего несравнимого устояния, хотя б её августейший супруг и отрёкся. От скорбного вида, от сжатых тонких губ создавалось выражение брезгливой презрительности, недоброжелательства.
   Была совсем бледна – с пятнами нервного румянца на щеках.
   Павел выступил больше, а она сделала от двери всего лишь два шага, до посетителей оставалось десять. И не только не возникло протянуть руку, но даже и к мебели не относясь никак, и вообще никакого обряда не предлагая, спросила отчуждённо, с блистающими глазами:
   – Что вам угодно, господа?
   Павел принял сколь можно важный вид. Он стоял в стороне и вполоборота к царице как высокого класса дворецкий, как строгий наблюдатель за церемониалом.
   Вдруг Гучков ощутил, что этот красный крест на её сестринской косынке смущает его. Его собственная жизнь была часто переплетена именно с красным крестом. С этим знаком на рукаве он расхаживал и по маньчжурским долинам на той войне, и по галицийским местечкам на этой. Этот же самый красный крест, обращённый теперь к нему со лба императрицы, посылал ему какой-то смущающий привет. Он пришёл к этой заносчивой женщине как к своему вечному и самому крайнему врагу. А красный крест излучал ему странный сигнал, что они – из одного братства.
   Отчасти этим смущённый, отчасти он не мог же открыть, что цель визита – никакая.
   Но Корнилов вытянулся и в крайне почтительном тоне сказал:
   – Ваше Императорское Величество! Мы с военным министром проверяли надёжность охраны дворца и вашу безопасность со стороны Царского Села.
   И сразу – какая-то струна отпустила в ней! Уменьшился рост. И голова уже не держалась так закинуто твёрдо.
   – Да, – уронила она металлированно-устало. – Эти дни творился большой безпорядок в Царском. Много стреляли, грабили, кричали. Я очень прошу вас, генерал, как сделать для больных детей покой. И чтоб не нападали на охрану дворца.
   Одному генералу, Гучкова как не замечая. Гучков оказался вообще в стороне.
   Но так терялся весь смысл его прихода. И он вступил тоже в разговор, замечая, что вздрогнула императрица от его голоса. Он не назвал её «Ваше Величество», не назвал никак. Он не умягчал своего голоса – а может быть и умягчил? – сам не овладел моментом. Смысл слов его оказался мягок, и это невольно выразилось в голосе:
   – Временное правительство поручило мне узнать, есть ли у вас всё необходимое? Какая нужна вам помощь? Может быть – детям лекарств?
   Столько лет без единого доброго оттенка он думал о ней, то закипал, то клялся, что низвергнет её. И приехал, тоже не имея в виду сказать мягкое, но лишь проверить – она-то ли смягчилась от падения? А выговорилось так, будто он приехал проявить великодушие или даже помириться.
   И она – с удивлением обернула к нему удлинённую голову с возвышенной причёской, угадываемой под косынкою. Её брови расступились из застылой надменности: этот ужасный человек в эти ужасные дни приехал не позлорадствовать, но предложить детям лекарств?
   Детям – лекарств? В этом не могло быть ни насмешки, ни лицемерия. Детям – лекарств? – бальзам для матери.
   – Благодарю вас, – ответила она уже совсем иначе, но не называя Гучкова никак. – Лекарств у нас вполне достаточно. И докторов. А вот только – покоя.
   И с новым соображением добавила (голос у неё был низкий, красивый):
   – Тут, в Царском Селе, есть мой госпиталь, куда я сейчас лишена доступа. Если можно – позаботьтесь, чтоб он ни в чём не нуждался.
   И полминуты они посмотрели друг другу в глаза, как не приходилось двенадцать лет, и с удивлением не нашли прежней силы ненависти в себе. У неё – глаза потеряли надменный сверк, были простые человеческие, усталые. У него – закрыты дымчато-зелёными очками, неизвестно какие. Но кого же ненавидеть – этого ли мешковатого, совсем не военного министра, негрозно предложившего лекарств? Эту ли примученную, приниженную сорокапятилетнюю женщину с пятью больными детьми?
   Вдруг почему-то вспомнилось и укололо раскаянием, что ведь он приписывал ей и распространял по обществу письма, которых она, оказалось, не писала.
   Неугаданным видением пронеслось между ними, что всё прошлое могло быть и ошибкой – и по дворцу не бродили бы сейчас с красными лоскутами дикари.
   О госпитале – Гучков обещал.
   И во власти этого ощущения – принадлежности к какому-то общему слою с установленными правилами, он неожиданно для себя, но сохраняя голос от предупредительности, спросил, нет ли ещё каких-нибудь желаний.
   И императрица тотчас использовала:
   – Да! Верните свободу невинно арестованным – генералу Гротену, Путятину, Татищеву, Герарди.
   Ого! Чуть покажи мягкость – и уже она требовала?
   Гучков на это не ответил.
   Разговор вдруг оборвался, не имея дальнейшей темы и смысла.
   И так, не присев, и не обратясь друг к другу никак, и не поздоровавшись в начале, и лишь чуть поклонясь в конце, – они исчерпали всё.
   Простоявший с неподвижной важностью великий князь Павел двинулся их провожать. И в следующих комнатах, следуя рядом, сказал:
   – Ея Величество ещё не довольно объяснила вам, как её крайне безпокоят войска, окружающие дворец. Они кричат, поют, теперь и открывают двери, позволяют себе заглядывать внутрь. Просто чёрт знает что себе позволяют. Не угодно ли вам будет призвать солдат к благопристойности?
   Гучков ответил, что пришлёт своего офицера.
   Павел чуть склонил голову и отстал, так и не подав им руки. Кажется, было движение подать, но он боялся остаться с протянутой.
   И Гучков уходил совершенно недовольный: ничего он с этого не взял, только обещал, вся затея посещения стала казаться ему дурацкой.
   Если смотреть на события вперёд – надо готовить обстановку для возможного ареста.
   И он поручил Корнилову: найти и назначить нового надёжного начальника царскосельского гарнизона.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 [54] 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация