А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 53)

   Такое настроение было к Коммуне три дня назад – а вот, растеребилось.

   Сегодня утром, по спешке и рассеянности, Ленин надел шапку совсем затрёпанную, не ту, – и в Шо-де-Фоне председатель профсоюза принял его за бродягу, не хотел верить, что это и есть ожидаемый лектор.
   Днём (воскресенье) в клубе часовщиков читая по-немецки – не по писаному, по коротким тезисам развивая свободно – реферат «Пойдёт ли русская революция по пути Парижской Коммуны?» перед двумястами собравшимися, Ленин плохо ощущал своих слушателей, что им интересно и чего они ждут, он как будто потерял чувствительность – не видел зала, не ощущал бумаги в руке и обронил чувство времени. Да больше: он потерял нежность к своей исконно любимой Коммуне и, затягиваемый, незаметно сам всё более затягиваемый, уже сливал два опыта двух революций, не столько в формулировках, сколько в забегающих мыслях и чувствах, два опыта – Коммуны и этот, внезапно расцветший, – обманный? или единственный, всею жизнью готовленный: не повторить нам ошибок Коммуны, её двух основных ошибок: она не захватила банков в свои руки и была слишком великодушна: вместо повальных расстрелов враждебных классов – всем сохраняла жизнь и думала их перевоспитывать. Так вот, самое гибельное, что грозит пролетариату, – это великодушие в революции. Надо научить его не бояться безжалостных массовых средств!
   Что там вывели часовщики Шо-де-Фона, а сам Ленин всё больше захватывался тревогой: ведь время утекает! Пока читается тут реферат, а там, в Петербурге, что-то утекает неповторимо, кто-то жалкий и недостойный всё более вцепляется во власть.
   Тут на трибуну заступил французский лектор, а Абрамович собрал всех здешних русских, и, пока было время до поезда, минут 25, Ленин стал и им читать что-то вроде реферата – да всё о том же, только теперь уже без сравнений, прямо – что забирало и их и его, и прямыми же словами кончил:
   – Если понадобится, то мы не испугаемся повесить на столбах восемьсот буржуев и помещиков!
   Поезд покачивал, а он – всё думал и думал. В Петербурге нет настоящей силы. Сила – это царь с его аппаратом, но их вытолкнули. Сила – это армия, но она прикована к фронту. А кадеты – никакая не сила. А Совет депутатов – много ли весит? как он там? И большая опасность, да почти наверняка, его захватывают сейчас чхеидзевые меньшевики. В Петербурге – пустота, в Совете – пустота, и засасывающе ждёт, зовёт – его силу. И если бы успеть взять Петербург – можно было бы потягаться и с армией, и с царём.
   Так – ехать? Решиться – ехать??
   Побалтываемый быстрым бегом поезда, во втором классе, Ленин сидел у окошка, отражаясь в его темноте вместе со светлой внутренностью вагона, смотрел, смотрел, не замечал, как давал билет на проверку раз и другой, не слышал, как проходили, объявляли станции, – думал.
   Ехать?..
   То состояние, когда не видишь, не слышишь – сидят ли тут ещё в вагоне другие. При окне – один, в поезде – один, и потому Инесса – не в Кларане, Инесса едет с ним рядом. Как хорошо, давно так не говорили.
   Понимаешь, ехать – никак нельзя. И не ехать – никак нельзя… А вот что: а не поехать ли вперёд пока тебе? Ты и ничем не рискуешь. И тебя везде пропустят. (Это – вполне невинно, это – не противоречие: кого любишь – того и посылаешь вперёд, естественно, о ком больше всего заботишься – вместе с тем человеком и о деле заботишься. Так – всегда, а как же иначе? И если не отказала прямо – значит согласна.)
   Скоро год как не виделись. И уже как-то оно распадалось… Но в день знаменательный, коммунный, счастливый, болтаемый в поезде бок о бок с Инессой, – он тепло и радостно почувствовал прежнюю близость её и неизбежную надобность её, так почувствовал, что два слова сказать ей всамделишных – вот сейчас загорелось, до завтра нельзя отложить!
   И на одной станции выскочил, купил открытку. На другой – бросил в почтовый ящик.
   …Дорогой друг!.. Прочёл об амнистии… Мечтаем все о поездке…
   Определённо – да: мечтаем. Вот сейчас отчётливо: мечта!
   …Если поедете – заезжайте. Поговорим…
   Ну правда же, ну надо же повидаться… Миг-то какой! Приезжай!..
   …Я бы дал вам поручение узнать тихонечко в Англии, мог ли бы я проехать…
   Англия, конечно, не захочет пропустить: враг войны, враг Антанты. Но как бы её обмануть, Англию?
   Впрочем, через Францию-Англию-Норвегию ехать – это может уйти и месяц. А новая власть за это время отвердеет, найдёт свою колею, покатится, – и уже не расшатаешь её, не свернёшь. Надо спешить, пока не затвердела.
   Так же и война: привыкнут люди, что война и при революции продолжается, и тоже не свернёшь?
   Потом: немецкие подводные лодки. Уж такого момента дождавшись – и теперь рисковать? Могут только дураки.
   Ночью, уже у себя на Шпигельгассе, перерывисто спал. И через сон и через явь всё настойчивей начинала нажигать эта мысль: ехать? Поехать?..

   450

Выборгских – в Кронштадт на усиление!
   В неметеной аудитории женского медицинского института, на полу окурки, а из пяти лампочек трёх нет, выкручены, – заседает впервые собранный выборгский районный совет рабочих и солдатских депутатов. В рабочих куртках, в шинелях, повтиснулись на скамьи перед пюпитрами как зажатые, хоть отдери насадку. Человек шестьдесят – ещё не все знают, ещё не все делегатов прислали.
   Выборгский совет – очень для нас важный, его надо захватить. Да так, по знакомым лицам, Каюров и Шутко смекают, что наверно за большевиками будет большинство. Но лидер меньшевиков по кличке Макс, важный интеллигент, всё же устроился за кафедрой делать первый доклад.
   Но не сказал и нескольких фраз – дверь распахнуло скаженно, как ветром – стук об стену ручкой! – и вошли в чёрных бушлатах два матроса, а на боках у них, не по форме, большие маузерные кобуры. Первый – долговязый, звереватый, сильно небритый, второй – по плечо ему, голова как тыква.
   И от двери, в четыре руки сильно размахивая, быстро туда – на возвышение, где председатель и докладчик. А оттуда, повернясь, звереватый грозно:
   – Товарищи! Мы сейчас – из Кронштадта прямо!
   Им захлопали.
   Председатель успел вставить:
   – Предоставляю вам слово.
   А долговязый уже хрипел-гудел:
   – Товарищи! Четыре дня назад революция освободила меня из Шлиссельбургского замка. Оставил там сдачу, семь лет каторги. И поехал сразу свой Кронштадт смотреть. И – что увидел?
   Света не хватает, не так хорошо его лицо видно, но запрокинул голову, как задыхаясь:
   – В Кронштадте царствует и управляет – контрреволюция! Совет депутатов обпутали, прислали Пепеляева, комиссара от Думы. Руки в карманах матросам не держать, революция окончена, анархию прекратить, война до победного конца. В Морском соборе служат молебен по завоёванной свободе. Пепеляев заседает в офицерском собрании, кадки с цветами, приглашённым матросским депутатам подают на круглых столиках в чашечках чай с печеньем. От Гучкова телеграмма: свобода завоёвана, спустить боевые флаги, враг у ворот, а агенты разрывают единство нации. Товарищи! Буржуазия у власти, а мы на задворках?
   Для того и послали туда большевики мозговитого Семёна Рошаля, ещё не справился?
   Из зала кричат:
   – А что, офицеров повыпускали?
   Тыква, внушительно:
   – Не, сотни две ещё под арестом. Выводят их улицы подметать, грузчиками работать.
   А долговязый:
   – Товарищи! Кто же возьмётся за Кронштадт, если не Выборгский район? Вы должны немедленно слать в Кронштадт стойких и надёжных! Надо перетряхнуть там всех и вырвать заразу с корнем! Иначе мы останемся с ревóльверами против фортов и кораблей.
   А его-то кобура, окажись, и расстёгнута была – и он выхватил над головищей огромный маузер:
   – Надо немедленно разогнать гидру – и захватить крепость!
   Тут Макс решился вежливо возразить:
   – Но это всё не нас касается, товарищ. Вы – идите в Петроградский Совет.
   Звереватый обернулся на Макса, потряс револьвером – вот сейчас пришьёт его на месте:
   – Я знаю, кого касается! Я – знаю, куда пришёл! К херам ваш меньшевицкий холуйский Петроградский Совет! Ещё проверим и этот Совет, кто там заседает! Мы – не верим Чхеидзе, не верим Скобелеву, пошли вы все к трёпаной матери! Форты и корабли – наши кровные! Не спускать боевых флагов! Революция – только начинается! На кого направим орудия – на того и направим. Мы! Сами!
   И тыква – кричит собранию, глаза кругом напрокате:
   – Са-а-а-ами!
   И – захлопали им, захлопали.
   Долговязый спрятал маузер.
   И – к чертям пошла повестка дня, доклад Макса, – стали выбирать надёжных товарищей для Кронштадта.
   Каюров и Шутко уже допёрли, что это и есть тот Ульянцев, которого судил в октябре военный суд, Шляпников их защищал забастовкой, а три дня назад послал Ульянцева в Кронштадт.
   Хотя там – Рошаль, и тоже не один, ну пусть и эти охотников набирают, сильней наша сила будет!

   451

Как солдаты спасли генерала Ушакова. – Безвластие во Пскове. – Письмо генералу Рузскому от В. Бонч-Бруевича. – Ответная телеграмма Рузского. – Хаос катится к передовым позициям. Рузский готовит делегацию в СРД. – Вернулся М. Бонч-Бруевич.
   Начальник псковского гарнизона генерал Ушаков был спасён в последнюю минуту – но отнюдь не силой и волей Главнокомандующего фронтом. Уже его волокли – стрелять, рубить или топить в Великой, – как подскочили два молодых образованных солдата и неистово кричали, останавливая. До штаба фронта теперь в пересказах это дело дошло так. Ушакова тащили за то, что он был строг и жёстко держал гарнизон, рассыпая наказания. А молодые солдаты задержали толпу свидетельством, что они сами лично получили от генерала Ушакова помилование невиновному солдату. И толпа сразу смиловалась и отпустила генерала, даже прося у него прощения.
   Ушакова успели спасти – а вот Непенина никто не спас.
   И спасут ли Николая Владимировича Рузского, если потащат и его?..
   От самого парада его ломила жестокая мигрень. И – не мог успокоиться, ни в каком занятии.
   Такой необезпеченности и неуверенности, как сейчас, он просто за всю жизнь не испытывал.
   Рузский и по себе всего более склонен был впадать в настроение мрачное и даже в отчаяние. Но принуждал себя не проявлять.
   Мнилось – что-то успокоили сегодняшним парадом. Ничего подобного: к вечеру опять вспыхнули безпорядки и насилия. На улице схватили адмирала Коломийцева, георгиевского кавалера, – разъярённые солдаты неизвестной части оскорбляли его и поволокли под арест. Прибежали доложить Главнокомандующему – но что мог сделать Рузский, кого послать? На комендантскую роту при штабе и на ту не было надежды. И если не постыдились тащить адмирала – то что мог бы поделать с ними и сам Рузский, со своими тремя георгиевскими крестами?
   Да вся обстановка – в отношении Петрограда и революции – была слишком деликатна, чтобы позволить себе опрометчиво, грубо действовать. Ни от Ставки, ни от нового правительства Рузский не имел приказа действовать определённо подавительно. Да если б и имел – он не посмел бы противопоставить себя моральному авторитету революции.
   В нынешней катастрофической обстановке самой правильной и самой тактичной была находка Рузского: ему, Главнокомандующему, прибегнуть прямо к петроградскому Совету рабочих депутатов, найти понимание – у него, и просить поддержки – у него. Вот только дождаться возвращения Михаила Бонча.
   Так думал он, но вдруг неприятнейшим диссонансом – подали ему привезенное из Петрограда, чуть ли не солдатом, письмо – от Бонча! – только от того, второго, революционного, Владимира. И тот (неизвестно по какому праву так прямо обращаясь) весьма развязно и с тоном превосходства спрашивал: насколько искренно воинские чины Северного фронта приняли новый государственный строй?
   Вопрос – в упор, и вопрос, конечно, прежде всего о самом Рузском, – и генерал даже вспыхнул от обиды. Такое спрашивалось – о нём, который, можно сказать, и создал этот новый государственный строй, потрудясь для этого больше, чем сам Петроград! (Впрочем, надо понять и революционера: почему он должен доверять царскому генералу?) Вопрос подвергал сомнению революционную лояльность Рузского – и его нельзя было оставить без ответа!
   А Михаил Бонч – всё никак не ехал и не ехал из командировки!
   В плохо защищённом штабе, когда революционная стихия мела по улицам Пскова, особенно ощущалась реальность власти петроградского Совета и неизбежность оправдываться.
   Обвинение было так серьёзно, весь момент такой острый и переклончивый, – Рузский решил ответить Бончу открытой телеграммой. В расчёте всё же на родственную связь – не Председателю Совета, а именно Бончу.
   Что он сам, генерал Рузский, и подчинённые ему армии и воинские чины вполне приняли новое существующее правительство – впредь до решения Учредительного Собрания. Однако и просит он содействия, чтобы… как помягче их назвать?.. уполномоченные и другие лица Совета, прибывающие в пределы Северного фронта, прежде чем обращаться к рабочим или войскам, обращались бы предварительно к Главнокомандующему, дабы установить полную связь. Что Псков как ближайший пункт к Петрограду имеет огромное значение, и всякие волнения в нём совершенно недопустимы. Между тем приезжают… гм… делегаты и обращаются непосредственно к населению и войскам…
   Нельзя было выразиться мягче, но и вместе с тем отстоять же положение штаба фронта.
   А на улицах Пскова продолжали хватать и хватать офицеров – что делалось?!
   А перекатя Псков, волна насилий и необузданности катила к Риге! к Двинску! В Сумском гусарском полку – командир полка исчез, видимо был убит тайно? А другой полковник того же полка – убит открыто. В Режице вспыхнул бунт гусаров. Из разных мест фронтового расположения телеграфировали об арестах или убийствах военных комендантов, начальников гарнизонов или командиров отдельных частей!
   Уже завтра это могло доброситься и на передовую, до самых действующих частей на Западной Двине.
   Да Двинск – разве не был почти передовой? Загорелось и там: солдаты арестовали генерала Безладнова – и Командующий 5-й армией Драгомиров не мог воспрепятствовать.
   В самый штаб фронта солдатская толпа не ворвалась ни разу (они с этим местом не привыкли иметь дела, ничто отсюда не коснулось их прямо), – зато втекало офицерское отчаяние: возможно ли дальше служить и командовать? Просто оставаться на своём служебном месте стало требовать от офицера больше нервов, чем в открытой атаке: здесь грозила не смерть только, но позор, унижение – хуже смерти! И что же можно делать против толпы собственных солдат?
   А если наступит массовый паралич офицерства – какая тогда армия?
   Рузский впал в самое мрачное состояние. Искать непосильный выход – предстояло именно ему, потому что фронт его был ближе всех к Петрограду, первый испытал налёт – и первый должен был найти защиту. А ждать решительное и спасительное от нынешней Ставки, – кто теперь Ставка? Да к ним, до Могилёва, докатится не сразу, они и будут киснуть в ожидании.
   Но во Пскове нельзя больше ждать, а – либо устоять под ударом событий, либо рухнуть. Ещё таких дня три – и никакого Главнокомандования в руках Рузского вообще не останется. Да сама нервная организация Рузского не давала ему бездейственно ждать.
   Ответ от Бонча из Совета, однако, не приходил. Да нельзя было и надеяться твёрдо. А между тем главное спасение – несомненно не в правительстве, а в Совете.
   И подумал Рузский так: не надо ждать ответа от Бонча. Надо энергично и прямо обратиться в сам Совет. Но – солдатскими устами, вот находка! Послать в петроградский Совет прямую солдатско-офицерскую делегацию и объяснить Совету всё устно, чего нельзя описать.
   Сейчас же составить. И безотлагательно отправить. Они съездят за один день – и всё спасут. Объяснить Совету неформально: как губителен для Действующей армии «приказ № 1». Не могут же депутаты Совета хотеть развала русской армии! Они просто, в понятном порыве к свободе, сами не понимали, что делали, когда издавали. А сейчас Совет поймёт, призовёт успокоиться, – и всё успокоится.
   А засим, засим – не мешает Рузскому обратиться само собой и к Временному правительству, и к дремлющему Алексееву. Никто из них не может помочь отдельно, но, может быть, помогут все вместе? Послать одинаковую телеграмму всем сильным людям правительства – князю Львову, Гучкову, Керенскому, копию Алексееву, так будет соблюдено и чинообращение, и голос призыва достигнет по самому короткому пути. Напомнить, что весь начальственный состав полностью признал новый государственный строй. (Обидней всего, что факт этого признания, особенно штабом Рузского, как бы пропал впустую.) И вот – возникает опасность развала армии перед самым весенним наступлением. И этот развал неизбежен, если не последует немедленное авторитетное разъяснение центральной власти.
   Приготовил на завтра делегацию. И велел рассылать телеграммы.
   Умно это всё Рузский рассчитал.
   И вдруг – появился генерал Бонч! – приехал! наконец-то! В полном самообладании, и всё одобряет.
   И тотчас назначил его Рузский – начальником псковского гарнизона вместо Ушакова. Уж если этот не уладит!..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 [53] 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация