А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 45)

   437

Рузский в безсилии. – Самовольный парад во Пскове.
   После убийства адмирала Непенина, после «приказа № 1» – генерал Рузский одеревенел. Ощутил себя буквально деревяшкой, кидаемой волнами. Хлынуло – и не удержать, мы смяты валами сзади – и всё. И – всё…
   Ещё добивают из Выборга: бурлит и Выборг, арестован комендант крепости генерал Петров. И эти сообщения достигают не одного же штаба фронта, они распространяются всеобще, о них узнают все. Стрела мятежа вылетела из Финляндии – и в спину тому же Пскову.
   В городе становилось всё тревожнее. Зараза шла от железной дороги. На том самом псковском вокзале, где двое суток назад стояли императорские поезда в пустынности перрона, и ещё при полном порядке, и только первые красные банты из Петрограда раздавали дерзкие листовки, – вчера вечером уже кипела тысячная толпа, не подвластная никакому надзору – ни гражданских властей, ни военной комендатуры. Не осталось местечка ни на путях, ни на вокзальной площади, ни комнаты внутри вокзала, куда бы желающие из толпы и неизвестные приезжие не имели доступа и не могли бы распоряжаться. Но более всего – разоруживали офицеров, – всех на станции, и подъезжающих к вокзалу, и в мимоидущих поездах, втекая для того в вагоны. Одни офицеры отдавали добровольно (но и после сдачи оружия должны были быстро скрыться), а кто сопротивлялся – с тех силою срывали шашки и револьверы, избивали, а то и сшибали с ног. Начальник распределительного пункта полковник Самсонов сопротивлялся – и был убит.
   Так же и один из запасных пехотных батальонов, прослушав Манифесты об отречении царей, двинулся к тому, что всё дозволено, и пошёл громить пищевые склады на товарной станции.
   Даже крупный, решительный генерал-квартирмейстер Болдырев почувствовал себя неуютно. А уж на жёлтом худощавом, маленьком Рузском и лица не было. Действовать против революционной толпы оружием? – Рузский бы считал самой большой ошибкой. И это Болдыреву нравилось: для такого необычайного момента и поведение должно было быть необычайное! – только какое?..
   Но если бы штаб Северного фронта и вздумал бы безпорядки во Пскове давить – то неизвестно какими силами: не виделось такой надёжной части. То, что кипело на вокзале, могло в любую минуту ворваться и в сам штаб фронта, а охрана штаба была незначительная, да и на неё нельзя было положиться, что она не примкнёт к разбою: даже штабные писари собрали вчера вечером собрание и обсуждали, отдавать ли офицерам честь и носить ли красные банты. Вся работа штаба, бумаги штаба и весь персонал его командования – подлегли под угрозу внезапного врыва толпы, разоружения и разгрома.
   А из жалкой Ставки никаких директив. Алексеев молчал.
   Болдырев понимал, что ниоткуда со стороны помощь не придёт. Но как вывернуться самим?
   В тревоге, если не в дрожи, штаб провёл ночь. Но обошлось, не ворвались.
   А утром узнали, что за ночь пропаганда против офицеров уже покатилась по боевым частям, по всему фронту. Заколебалась земля подо всем Северным фронтом. Стали сочинять циркулярную телеграмму в штабы армий, мёртвому припарка.
   Пока сочиняли – в штаб прибежали сказать, что в городе мятежные солдаты арестовали генерала Ушакова, начальника псковского гарнизона, и с ним сколько-то офицеров! И будто – генерала Ушакова потащили топить в реке Великой.
   И – так же могли ворваться сейчас к ним и арестовать их всех!
   Данилов – мешком. И Рузский – мёртвый, руки совсем обвисли. И – надо было спасать начальника гарнизона, и – не мог он приказать действовать против революционной толпы! И – некому приказать.
   Но даже – и много минут размышления не было им дано. Новое известие принесли: воинские части самочинно выходят на парад на городскую площадь! И туда же валит толпа гражданских.
   Закачался и весь древний Псков! Что же делать? Такого – и вовсе нельзя допустить, но что делать?
   А Болдырев – ощутил задор, и решимость, и догадку. Даже – и не спросил своих генералов, и не объяснил, только рукой успел махнуть и кинулся вон. И в открытом автомобиле покатил на назначенную площадь.
   У Болдырева был могучий голос, природный дар. Голос – это не меньше, чем мускулы. Бывают положения, когда голос больше всего и выручает человека. В революцию.
   Гудела и кишела площадь. В солнце и в лёгком морозце, по двум сторонам бездействующего трамвайного пути самовольно строились части гарнизона. Из них только кадеты, юнкера школы прапорщиков и полевые жандармы имели обычный воинский вид, всё остальное было – безформенное, не в строгих шеренгах и рядах, сборище в шинелях, а ещё с краю к этой каше пристроились гимназисты и реалисты.
   И – пестрели тысячи красных пятен от ленточек, от лоскутов. И там и сям торчали в воздух красные флаги. И даже ополченцы бородатые на простых палках подняли красные тряпки. (Где ж этого красного награбили и нарвали!)
   И – все головы обратились к автомобилю, так он кстати появился, будто принимать парад! – неизвестно, кто и принимал бы его. А генерал Болдырев в идущем открытом автомобиле поднялся в рост – и стал громко здороваться.
   Войска отвечали довольно стройно, от этого ещё не отвыкли. Болдырев, на ходу сочиняя, стал колокольно-густо поздравлять войска со свержением самодержавия, наступлением свободы, установлением нового государственного строя. Слышал в ответ – «ура» и «ура». Выкрикивал несомненные лозунги, вроде «да здравствует Россия!» и «да здравствует русская армия!», – и слышал в ответ ревущее и единое. Крикни он дальше в наступленье на немцев или на грабёж тылов – толпа была, кажется, готова. Голос его – до звука все слышали округ. Тогда он выкрикнул надежду, довольно безсмысленную, что охрану порядка во время парада примет на себя население, – и услышал совсем уже бешеное «ура».
   И тогда он остановился в центре и рискнул удивиться: почему пришли кто с оружием, кто без? Как же их показывать Главнокомандующему?
   Войска охотно стали расходиться по казармам, потом с оружием стягиваться и строиться вновь. За это время и в этом движении, перемешивании, переталкивании – энергия благодетельно разряжалась.
   А Болдырев успел съездить к Рузскому – предупредить, убедить и позвать.
   Затем стал форменно командовать упорядоченным парадом – а хлипкий Рузский шатко принимал его.
   И в наступившей потом тишине голосом вялым, слабым, не доходящим в глубину, стал произносить о счастливом, свободном новом строе, о необходимости дружной спокойной работы и даже о вреде питья денатурата.
* * *

Восторгом святого восстанья
Опять зажигается мир.
Обещан за пламя страданья
Народу торжественный пир!

(Ф.Соллогуб)

   438

Колчак узнаёт об отречениях. – Первый опыт матросского собрания.
   Только тот умеет и смеет командовать, кто умеет прежде подчиняться. Мудрая иерархия всего мира составлена так: ты звено между старшим и младшим, и только тогда ты можешь вести, если ты ведом. И чем в человеке сильнее воля, тем радостней он отдаётся мировой иерархии сил. А мякоти нуждаются в иллюзии независимости.
   И чем крупнее кусок бытия, тем больше он нуждается в иерархии и единстве власти. Вся Вселенная – прежде всего. (Хорошо ощущаешь законы вселенной – в Ледовитом океане, в гребной шлюпке с поморами, при свежем ветре между льдинами, посеверней Новосибирских островов, откуда устье Лены – недостижимый плацдарм цивилизации.) И такой кусок, как Россия, – из первых.
   И потому адмирал Колчак так уверенно предложил Николаю Николаевичу – всероссийскую диктатуру. Россия не может болтаться во сто и в двести направлений. Если трон опрокинулся и поплыл – должны другие твёрдые руки взять страну.
   По расчётам – только утром вчера мог достичь великого князя посланец Колчака. И не раньше вчерашнего полудня можно было получить телеграмму согласия.
   Но раньше того пришло отречение Михаила. Оно достигло Севастополя с таким казусом. На ленте пропечаталось: «А сейчас передадим вам манифест Михаила Александровича» – и тут же прервалась линия. И основательно прервалась: ни через полчаса, ни через час не починили её.
   И – напряглось сомнение, надежда. Может быть, это – не перерыв линии, но изменилось в Ставке? или с самим Михаилом? Что можно было предположить о непереданном манифесте? Что-то очень важное новое!
   Но – никак не повтор отречения, которое притекло, когда линию исправили.
   И вот – Россия осталась совсем без царя, вообще без Верховной власти! Власть передавалась – никому…
   Так прав был Колчак, угадал положение и нетвёрдость, неготовность Михаила, когда погнал гонца.
   Но тем более всё ещё можно спасти, объявив диктатуру великого князя! Республика? – введенная на полном разгоне войны, – это крах.
   Однако ответ из Тифлиса не шёл, не шёл.
   А по исправленной линии, косвенным путём, через Ставку, рассылались приказы того же великого князя – и уже как Верховного Главнокомандующего.
   …Неисповедимо назначенный, он осеняет себя крестным знамением и призывает чудо-богатырей… Повелевает всем начальникам и чинам армии и флота спокойно ожидать изъявления воли русского народа…
   То есть Учредительного Собрания.
   То есть это уже и был ответ Колчаку.
   Только к вечеру вчера пришла прямая телеграмма из Тифлиса, но не от великого князя, куда там, – от герцога Лейхтенбергского. Лейтенант докладывал своему адмиралу, что не может возвратиться в Севастополь, так как Верховный Главнокомандующий повелел ему следовать с ним в Ставку.
   Это и был уже последний выразительный ответ.
   Да так и предчувствовал Колчак в великом князе: под латами рыцаря – слабую душу.
   Упущенный шаг. Пожалеем…
   Великие князья… И сколько же их.
   Но не жалел, что посылал. Всякий путь надежды должен быть испытан. Всякий тупик должен быть доказан.
   Оставалось – подчиниться новому правительству? Оба Манифеста клонили к подчинению.
   Но – что это будет за правительство? И куда оно поведёт? Пришла телеграмма от какого-то князя Львова. Да, по-видимому, династия кончила своё существование, начинается эпоха новая. И каково бы ни было правительство – мы обязаны перед родиной.
   Итак – в самый разгар войны царь отрёкся. Но война – не отреклась, её никто не отменил. И мы должны выполнять боевую работу как раньше.
   Всего несколько дней назад такая была, в общем, простая, чёткая задача: быть умнее, сильнее и доблестней немца и турка и это превосходство овеществить на море и его берегах. И если молодой адмирал талантлив (а он талантлив) – то искать такие пути, и найти.
   Но откуда ни возьмись – свалилась революция, как валун на спину ползущему солдату. И по-прежнему под огнём, и по-прежнему головы не смея поднять, воин теперь не мог ни вперёд переползать, ни убраться назад, ни двигать свободно конечностями.
   Так почувствовал Колчак себя со своим флотом.
   А сразу видимо было только – издать приказ: что теперь особенно возможен неожиданный удар врага, противник захочет воспользоваться событиями в Петрограде, надеется на волнения у нас, – и требуется бдительность и спокойствие в выполнении долга.
   Но сперва – ничего не происходило. Волнений не было. Спокойно шла служба на кораблях, спокойно в береговых командах, как будто ничего особенно нового они не узнали.
   Но теперь уже нельзя было остановить лавины агентских телеграмм и привозимых пачек столичных газет. А в газетах – взмутительных обращений.
   И вот – на суше и на кораблях стали стягиваться кучками. Пока ещё малыми. И толковали, замолкая при офицерах. Пока ещё негромко.
   А ведь именно Черноморский-то флот и знал бунты – в 1905 и даже в 1912. И если начнётся тут – то будет страшный раскат.
   И вдруг на лучшем линейном корабле «Императрица Екатерина II» матросы предъявили командиру – требование! – убрать с корабля офицеров с немецкими фамилиями!
   Так начинается.
   Сегодня ночью мичман Фок, прекрасный молодой офицер, дежурил по нижним помещениям корабля. Когда он проверял дневальных у артиллерийских погребов, матросы обвинили его, что он собирается взорвать корабль.
   В безсилии оправдаться, в отчаянии – мичман пошёл в свою каюту и застрелился.
   Утром адмирал Колчак тигром кинулся на «Екатерину», построил команду – и с пылкостью и гневом разносил её за глупость. У нас в России – масса людей с немецкими фамилиями, и они часто служат лучше нас. Вот умер недавно славный адмирал Эссен…
   Команда прочувствовалась, просила прощения.
   Но первая жертва – легла.
   В характере Колчака было: не только не ждать, чтоб опасность миновала, но всегда бросаться навстречу ей, искать её, чтобы с ней столкнуться, имея собственное движение.
   И пока он слал вынужденную телеграмму новому правительству, что Черноморский флот и севастопольская крепость – всецело в распоряжении народного правительства и приложат все силы для доведения войны до победного конца; и Гучкову как морскому министру отдельно (он, по крайней мере, всегда хотел флоту добра, а может быть сейчас согласится на босфорскую операцию?..); пока это всё, – распорядился адмирал немедленно собрать на берегу в казармах полуэкипажа на Корабельной стороне по два представителя от каждой роты – с кораблей, береговых команд и от гарнизона.
   Телеграфили, сигналили – и представители рот собрались меньше чем за два часа, недоумевая: такой не было во флоте формы встречи и формы обращения адмирала.
   Собралось – человек триста, чернели и серели на скамьях. Адмирал вышел перед ними на помост и заговорил звонко и как бы радостно. (Встреча с бедой всегда вызывала в нём ощущение как бы и радости.)
   Он объяснял им, как понял, к тому и не готовясь, слишком прост был рисунок: царя больше нет, но война продолжается. В Петрограде – новое правительство, которое и будет думать о нужных изменениях. Они и притекут, когда это понадобится. Но пока что – война продолжается, и нам остаётся: строгая служба, бдительность к врагу и полная дисциплина. Сохраним же силу против немцев!
   Так неизбалованы были матросы речами, да ещё адмиральскими, – появление Колчака прошло очень хорошо. Хлопали в ладоши. И вид, и лица – обещали всё исполнить!
   Раздался вопрос: вот есть «приказ № 1», исполнять ли его? Уже слышал Колчак об этой белиберде, переданной по радио из Царского Села, и ответил:
   – Пока он не утверждён правительством – он для нас не закон. Почему приказ петроградского совета депутатов может быть обязателен в Севастополе или в Одессе?
   По окончании – Колчак не придумал их строить снаружи, а выходил в автомобиль мимо чёрной гурьбы.
   Доброжелательны, в осмелевших улыбках двигались лица, и глаза пялились рассмотреть совсем вблизи адмиральскую невидаль. И один высокий губошлёпистый матрос вдруг прогудел:
   – Вот, ваше превосходительство, в кой век проняли вы нас своим вниманием! А что вы нас раньше так не приглашали? А заведёмте, чтоб мы всегда вот так собирались!
   На него свои же крикнули, чтоб не смел, что он, очумел? А другие подгудели, что – да. И – глаза, глаза испытательно горели на адмирала, – в соотношении, какого он не помнил с мичманской службы.
   – На военной службе – не положено, – улыбнулся, только и нашёлся Колчак.
   На улицах Севастополя зеленела татарская жимолость, уже благоухало, вот-вот зацветёт миндаль. Стоял ярко-голубой солнечный день. Высокие берега бухты в молодой траве. Моторная шлюпка, вспенивая синюю воду с солнечными бликами, несла адмирала к «Георгию». А он ещё всё испытывал это простое народное движение, доверчивое, но и настойчивое прикосновение.
   На военной службе так не положено, но вот же он провёл. В этом была и смелость находки, открытие общения! Но в этом была и угроза: за этим эпизодом провиживались сотни таких.
   Даже весёлый вскарабкался он по трапу.
   А едва вступив на палубу – увидел флаг-капитана оперативной части, без лица.
   Что ещё?
   Шифрованная телеграмма.
   В Гельсингфорсе убит матросами вице-адмирал Непенин!
   Как влилось чугунное во всё тело и отняло движения.
   Догрёб ногами до каюты, погрузился в стул.
   Адриан!
   Брат-адмирал!..

   Как спасти – командный состав?
   Как спасти Черноморский?..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 [45] 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация