А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 44)

   435

На батарее слушают отречение.
   Стоял Арсений в первой шеренге, на правом фланге своего третьего взвода, – а подпоручик, читая, – от него наискосяк шагов семь, против среднего второго взвода. Близко. И Арсению виделось и слышалось хорошо, что подпоручик и сам читает неутвержно как-то.
   Построил фельдфебель батарею к ветерку спиной, а у подпоручика подворачивало бумагу из рук.
   С первых слов проказилось про какие-то волнения внутри народа – батюшки, что это, где? Да не в нашем ли Тамбовском уезде? Да как там, наших ли не потеснят?
   Но дальше об том никаких разъяснений, а: войну надобно доводить до победы. То и так ясно.
   И сразу после того бултыхом: почёл за благо отречься от престола государства российского – и из того понятно стало, что это всё пишет – царь, поначалу не оголосил поручик – от кого это имени?
   Ба-атюшки! Голова не успевала управляться: да чего ж это он на нас рассерчал?
   А не желая расстаться с любимым сыном нашим – заповедуем брату.
   Так ежели волнение внутри народа и войну до победы – что ж всё на брата? А – сам? А – нас?
   Но и тут не было дальших пояснений – а да поможет Господь Бог России, и – Николай.
   Быстро катушку умотал. Царь сменился, как шапку переменяют – не ту надел на выбеге.
   Сколько Арсений себя помнил – всегда один и тот же царь был. Как это – другой? А ежели бы помер царь – так наследник, а куда ж наследник подевался? Всякое хозяйство сыну передать – это порядок, а брату – чудно что-то, это когда в семье все мужики повымирают, только.
   Но из бумаги не выказывалось, чтобы царь умирал.
   Хотя – бумага ещё не кончилась. Подпоручик вскользь по рядам глянул – то ли спрашивал, поняли, то ли об чём своём думал, – оно б тут как раз хорошо бы второй раз прочесть да пояснить, от чего и к чему дело деется. Но – не стал второй раз читать и от себя ничего не сказал, а набрал воздуху – и дальше.
   Тяжкое бремя возложено на меня братом. (Значит – от брата.) Опять – про войну, про волнения народа, – знать, где-тось заклинило, затолмошилось. Но чего брат решил – как-то путано было, а – призывал благословение Божие и всех подчиниться правительству, пока не будет ещё кое-то тайное и равное. И под конец – Михаил, накоротке, всё.
   Чего-то угрозное пробежало: тайное. Равное – так, это по справедливости, но почему ж тайное, от кого тайное? Доброе дело тайно не бывает, только худое.
   Подпоручик и сам остановился, как в недоумёке, у него на лице всё. Опустил бумагу и вроде от себя сказать хотел. Ну, скажи, скажи, ай как надо!
   Нет, не сказал.
   И – тихо, тихо батарея стояла, никто голосу не подал. Да ведь из строю не положено.
   А подпоручик ещё прошёл глазами по первой шеренге, думаючи (и на Арсении тоже-ть задержался, прямо в глаза), – и тогда сказал уже не читким голосом, а помягше:
   – Так вы поняли, ребята? Государь отрёкся от трона в пользу брата Михаила. А Михаил – в пользу Учредительного Собрания, какое оно установит правление, – царь ли, не царь.
   Пождал.
   Понятно не стало, но Арсений промолчал: несуразно вылезать, само прояснится.
   А близ его – Шутяков, фейерверкер второго орудия:
   – Так кто же царь теперь, вашбродь? Непонятно.
   Вот это и непонятно. Слушали.
   – Царь теперь, – мягонько наш подпоручик, как он всегда, и губами сулыбился, как сам в том виноват, – царя теперь, значит, нет никого.
   Ну-у-у-у? – Арсений как мехом выпустил. Совсем никого? Да как же это может быть – никого?
   – Да – царь-то кто? – вслух у него вышло.
   И – к нему подпоручик, тоже вроде дивясь:
   – Никого.
   Стояли.
   Молчали.
   Хотелось, чтоб он ещё пообъяснял.
   Непонятно. Как это – без царя. Одну голову отъяли – другу приставьте, помилуйте.
   Да! – вспомнил подпоручик. И ещё одну бумагу стал читать: Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич приказывает всем начальникам внушить нижним чинам стойко держаться против врага и спокойно выжидать народного решения о выборе царя.
   Ах, ну так выберут! Это – так. Пождать, стойко держаться – это дело. Откуда-тось опять Николай Николаич взник, но его знали. Николай Николаич – порядок, он солдата не выдаст.
   А всё ж – и от подпоручика ждали.
   Он посмотрел ещё по шеренгам, сказал:
   – Так вот, братцы. Такая воля царя.
   И махнул фельдфебелю листиками – распускай, мол.
   А сам – пошёл тропкой туда, в командирову землянку.
   Ждали, может от фельдфебеля чего – он иного не придумал, а: «Р-разойдись».
   И – кто ступил медленно, нехотя.
   Кто ещё стоял.
   А Бейнарович сразу заголдонил, не об царе, а там – покурить или как с завтраком.
   Молчали.
   Расходились батарейцы, всяк себе. Расходились – не объявил фельдфебель, какое теперь занятие. Как бы – праздничный день, никакое. А впрочем, рано ведь – ещё завтрак не прикатил.
   Ещё ступили – и сошлись Арсений с Шутяковым.
   Шутяков – постарше Арсения, борода уширенная, хотя короткая, и сам коренаст. Основательный в службе Шутяков и хозяин дома, верно, ах. Стал против Арсения – меж фейерверкерами свои разговоры, не теснились к ним, – и тихо:
   – Ну? Как понимаешь?
   – Да-ть, вот, – причмокнул Арсений, – поди пойми.
   – Во времь войны – как же отрекаться? Как ж эт’ он? Ну?
   Вот только и нукнешь.
   А Шутяков:
   – Много главных должностёв немцы занимают. Вот они и скинули.
   И тише:
   – А можа – приказ подложный? Быть такого не можа, а?
   Разминались, расступались, перехаживали, все в растере. И друг ко дружке, и так вобща:
   – Как же так Государь император корону сымает – так и от армии отказалси?
   А ведь помнили его, самого царя, в Гренадерской бригаде: не в эту зиму, а в ту – приезжал на Узмошье, и даж по землянкам ходил, на нашей батарее, правда, не был. Не то что в думке одной – где-то царь возвышенный, а вот – тут у нас, своими ногами.
   – Покинул?
   – Одначе гляди как обернулось.
   – Вот, ядрён колпак, без царя остались.
   – Нельзя без царя! – качал головой молчаливый сухонький Занигатдинов.
   – Как ж эт’ он так сразу сплоховал? – спросил и Сидоркин со шрамом под левым глазом.
   – Подскользнулся на ровном месте.
   Прави́льный арсеньева орудия Завихляев – в бороду:
   – Место-то ровное, да видать, наскользили его.
   А Шутяков своё, вкруговую:
   – Не, братцы, верно сказывали: вкруг царя – измена. Вот она и объявилась.
   И ещё переминались бы, гадали, да зашумели – кухню увидели. От передков сюда катила таратайка, из трубы додымливая.
   Заспешили, засновали за котелками.
   Повар Исаков, маленький, поспешный, завязал возжи, соскочил и с обычного места, позади орудий, застучал уполовником об свою железную стенку. Да хоть и не стучи, уже подходили.
   Получали по полкотелка гречневой каши, крутой, хорошо удобренной, – и расходились по землянкам, кто где привык, татарове – к себе. Кому на наблюдательные идти – садились тут, на пеньки, штанами ватными, поперву свой котелок выесть – потом на тех получить и нести. Арсений, когда сверху не мокрило, – всегда садился на сошник своего орудия, тут ел.
   Шапки сняли, перекрестились – не сплошь – и зачерпали. Забирали ложками гречневую крутизну со смальцем – и в роты. Завтрак ли, обед, – дело святое, тут не до гуторки.
   Носили, черпали, кто деревянной ложкой, кто железной.
   Однако и за кашей думать не перестанешь.
   А что ни думай, одно было Арсению ясно: царя-то нового надо поскорей, нельзя во время войны замедлить.
   Носили, черпали, а Сарафанов и спроси:
   – А чо ж теперь с наследником буде, братцы?
   С юнцом-то – что?
   – Да-а, – отозвался Арсений, – почемуй-то его не хотят.
   – Так сам отец не схотел, – густо подал из бороды Завихляев.
   – Рази сам отец? Другой кто?
   Вот это – странно Арсению: чтоб сам отец родному сыну наследства не хотел передать – как это может быть?
   – Другой кто?
   А присел невдали и старший фейерверкер Дубровин, начальник разведчиков, с безусым ещё лицом, ранний, да умный:
   – Наследник, мужички, уже царствовать не будет, всё.
   Так – а кто же тогда?
   – А другого – так надо скорей выбирать. При войне – да как же без царя? Скорей бы.
   А Бейнарович, вроде Сидоркину по соседству, а и ко всем закидывая, бодро:
   – Мы его помазали – мы его и размазали.
   Шутяков на него взволчился:
   – Молчи, злодыга. Не ты помазал.
   Вовсе неохватно: откуда навалилось? что оно такое?
   Без головы в дому.
* * * ...
Недолго той земле стоять,Где учнут уставы ломать
* * *

Толпе холопов прирождённых
Страшно отсутствие господ —
Кто ж будет восседать на тронах.
Давить страну? душить народ?

   436

Георгиевский батальон под марсельезу. – Государь на обедне в штабной церкви. – Вот она, Крестопоклонная.
   Начиналась Крестопоклонная неделя. Крест голгофских страданий, вынесенный в центр храма, становится в центр мира. Выносился крест вчера при всенощной – а Николай, за своими муками, даже просто забыл. Вчера вечером, когда разыгрывалась мятель, он обедал вдвоём с Мамá в поезде – и снова, снова надрывно говорили о том же, и никак он не видел выхода вернуть трон Алексею. Открыть военные действия? Этого он не мог переступить и от начала. А теперь – что можно было делать, когда вся армия в руках революционеров? (Это – отговоркой от Мамá.)
   А сегодня – утишенным, безветренным, снежно-убелённым утром проснулся – и сразу вспомнил о Крестопоклонной. И подумал: Боже мой, как мелки все наши заботы по сравнению с Голгофой! Что решит или откажет какое-то временное правительство, пустят туда или сюда, что напишут в революционных листках – всё это прейдёт. И его отречение от престола, даже если это была ошибка, затемненье ума, – тоже прейдёт. А Голгофа – останется вечно, как главная жертва и главная тайна.
   Среди людей – правосудия не бывало и нет. В апатии, в унынии – надо предавать себя только на волю Божью. Молитвы – никто у нас не может отнять. А в ней – вся чистота и всё облегчение.
   И с радостным светом в душе Николай поднимался, чтобы ехать в церковь к обедне. Ничего не взял в рот.
   За окнами площадь была убелена, чиста от ночного снега. Снег свежо прикрыл верхи сугробов, лёг пышным наслоем на решётки, на заборы. Градусник показывал мороз, и не было у решётки вчерашней досадной кучки глазеющих мальчишек, прямо против губернаторского дома, – теперь, когда никто не мог отогнать их. Но согнал мороз.
   А городовой стоял на месте. Однако – неуставно одетый в простой полушубок.
   И два красных флага у входа в ратушу.
   И, может быть из-за мороза, отречные Манифесты, расклеенные на стене городской думы, тоже мало кто читал. Или уже знали все.
   Вчера, когда с матушкой ехали в автомобиле по городу, – её колол каждый красный флаг над зданием и каждый красный бант на чьей-нибудь груди. А Николай уговаривал её не обращать внимания. Зато ведь, при их проезде, некоторые становились во фронт, отдавали честь, иные штатские снимали шляпы, а один старик на улице на колени стал. Но никто не кричал «ура», как прежде. У матушки остались резкие впечатления от первых дней революции в Киеве: проходя мимо её дворца, манифестации так громко кричали «ура» – казалось, вот-вот ворвутся в ворота. А гарнизонную охрану отменили, и всего оставалась во дворце полусотня конвойцев.
   Ах, такое ли произошло в Кронштадте! такое ли в Гельсингфорсе! – прямые убийства, и многих.
   Уже подходило время ехать в церковь – вдруг раздались на площади звуки военного оркестра. И приближались.
   И это не был марш, уместный военному оркестру, но была – марсельеза?
   Вражеская музыка звучала у самого здания Ставки!
   А впрочем, с марсельезой – он был в военном союзе…
   Из окон спальни (где никогда уже не появится сын) было хорошо видно. На площадь втекала армейская колонна – и её Георгиевское знамя впереди и единственные оранжевые погоны с чёрными полосками открывали, кто это. В полном составе и в строю, с оркестром и всеми офицерами, со всеми георгиевскими крестами на солдатских шинелях, – маршировал Георгиевский батальон! – эти храбрецы, отобранные изо всей армии для охраны Ставки и для парадов.
   Да когда ж они вернулись? – ведь Государь посылал их в Петроград.
   Теперь ведь ему ни о чём больше не докладывали.
   Они выходили на площадь с Днепровского проспекта без большой надобности – только показать своё плечо – и тут же поворачивали на Большую Садовую, уходить.
   Но почему ж и они – с революционной музыкой? Боже, до чего дошло…
   Скребущее чувство от этой музыки.
   Правда, красных лоскутов не было на них. Ничто не заслоняло георгиевских крестов.
   Они маршировали – выразить радость? Радость – от устранения своего любимого Государя? Радость – от внедрения республики?..
   Лица их были – боевые, бодрые, даже весёлые, – и руками они сильно отмахивали.
   На отмахе как бы стряхивая, стряхивая всё прошлое…
   И толпа радостных мальчишек сопровождала строй.
   У Николая навернулись слёзы. Если уж – эти?.. если уж – цвет армии?..
   Тогда он верно сделал, что отрёкся.
   Но как же, царствуя, – он этого не замечал? Было ли это и раньше?
   И этот батальон он посылал первой силой против революции!..
   И – на этой же площади, неужели на этой же площади? – прошлой весной, под проливным дождём, служился длиннейший молебен перед привезенной Владимирской Божьей Матерью, и стояла многотысячная богомольная солдатская толпа, и весь этот Георгиевский батальон, – и все терпеливо молились, крестились, и Государь с наследником, и потом прикладывались долго, под потоками дождя?
   Всё – на одной площади…
   Дал им всем пройти, уйти – лишь потом поехал в церковь, в штабную.
   Как всегда незаметно вошёл с левого бокового входа и стал на своё обычное одинокое место на левом клиросе.
   Неделю назад, тоже на воскресной литургии, он стоял здесь, ещё коронованный. И вот – опять, как ни в чём не бывало…
   Стройными рядами стояли конвойные казаки, от пилонов до пилонов, против царских врат, оставляя проход посередине.
   Немало штабных офицеров и городские молящиеся, тесно. Служило трое священников с дьяконом.
   Сперва Николай чувствовал спиной внимание множества молящихся. Потом – всё меньше, и ушёл в молитву. И становился на колени с той простотой, как это делает одинокий, никому не видимый богомолец.
   Он молился, чтобы Господь простил ему ошибки, какие были, – и прежних лет, и последние. В них не было злого умысла никогда.
   Молился, чтобы Бог принёс России заслуженную победу в этой войне – и расцвет после войны.
   Чтобы Бог простил и всех тех, кто приносит России беду неумышленно.
   И горячо – о своей семье.
   И обо всех верных, знаемых и незнаемых.
   Служба шла как всегда, веледостойно. Хор малый, но превосходный. (Николай и не любил в церкви концертного пения, при нём всегда пели самое обыкновенное.) Вдруг какую-то фразу произнёс запнувшийся бас дьякона, – фразу со сбитыми словами, не уложилась в уши. И было там «благочестивейшего» – а «Великого Государя» не было.
   И – проступила избыточная пауза. На весь храм.
   Замер храм.
   Молчала вся церковь и хор. Как не бывает.
   И у Николая – дыхание остановилось: молчали – из-за него! Божья служба препнулась – из-за него…
   Но вот – вознёсся обычный возглас «о пособити и покорити»…
   И дьяконов бас рокотал дальше уверенно: о граде сем и стране, о плавающих, путешествующих, недугующих, пленённых. И – о избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды.
   Так не от трона только он устранился… Он устранил себя и из Божьей службы. Из народных молитв.
   Вот она, Крестопоклонная…

   И после Евангелия молитвы за Государя – вовсе не было.
   А когда в конце Николай, по обычаю, подошёл первый к целованию креста – протопресвитер молча выставил ему крест. Не сказал ни слова напутствия.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 [44] 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация