А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 37)

   425

Изменить отречение на Алексея! – Попытка Государя.
   Дневная встреча с Мамá вместо ожидаемой тихой радости успокоения сразила Николая. Едва он вошёл к ней в вагон с холодной ветреной платформы и потянулся обнять её, ища материнского сострадания в несчастьи, уже он был поражён её строгим и даже безжалостным видом. Он не помнил её такой безжалостной, разве когда хотел отставить Столыпина, а она не допустила.
   И с первых же слов Мамá уверенно впечатала ему, что он совершил страшнейшую ошибку. Она абсолютно была убеждена, что всё понимала ясно. От большого волнения перейдя на немецкий язык, внушала ему, что он и вообще не смел отрекаться, к этому не было никакой почвы, и уж вовсе не имел права отрекаться за Алексея и не смел перегружать Михаила внезапной ответственностью, от которой сам давно его отучил. И вот – обрушилась вся династия! Он обрушил и погубил дело своего великого отца. И своего деда. И своего непреклонного прадеда.
   Боже мой! – всё вновь опустилось и оборвалось в Николае. Только-только стал он возвратно обретать жизненную силу, только-только в ноги его стала возвращаться способность стояния, – и снова одним ударом смято, повалено всё. Он надеялся укрепиться от Мамá, что она поможет ему затянуть душевную рану (а он потом поможет Аликс), – и вот новая рана.
   Погубил династию? Он не думал так. Династия – ещё может вернуться, тот же и Алексей, Божьи чудеса неисповедимы. Николай охватывал другую сторону: через своё отречение он искал всеобщего примирения в России, как избежать кровопролития…
   А вдовствующая императрица, оком своим и покойного Отца, видела только: он обрушил трон Отца! он обрушил династию! И с ней – Россию!
   Но не Россию! но не Россию! – умолял Николай. Боже мой! только-только создалась первая живительная плёнка вокруг измученного сердца – и всё опять раздиралось. Едва-едва он стал выбираться из отчаяния – и снова был ввергнут туда же.
   Но даже поговорить, но даже сесть, выслушать, очнуться – были они лишены. На платформе у поезда стояли встречающие – и было бы странно слишком долго к ним не выйти. А дальше – уже был назначен завтрак в губернаторском доме, и нельзя было менять распорядка, надо всем ехать туда. Теперь часа на полтора были закованы их лица, чувства и речь, всё уходило вглубь.
   И сухонькая семидесятилетняя старушка, сохранившая и стройность узкой маленькой фигуры, и обворожительную улыбку, обходила строй встречающих, и сын следовал за нею невозмутимо, со светлыми глазами, так что никто не мог проникнуть в трагическое их состояние.
   И потом в автомобилях. И потом за завтраком. И при посторонних говорить и улыбаться так, как надо. А в голове – смятенная буря: так что же? так что же теперь?!..
   Страшны для нас даже не столько происшедшие события, а – насколько мы в них виноваты: самые мучительные терзания – от своей вины, а не от беды. Теперь Мамá открыла Николаю его вину.
   Так – что же теперь?? Боже! Снова разверзлась перед Николаем своя растерзанная, и всё ещё не находимая, но очевидно содеянная ошибка: он – мог бы? он – мог бы остаться русским царём? Он – сам неосторожным поспешным движением сбросил с себя корону?..
   Но – как?.. Но что же он должен был делать во Пскове?..
   Это – разрывало.
   Только после завтрака остались с матерью наедине – и снова в эту боль. И хуже – в долженствование!
   Со своей постоянной напряжённой силой убеждения настаивала теперь Мамá, что терзаться – это мало, но он – должен, он – должен предпринять в исправление! Он – должен вернуть корону себе или Алексею!
   О, размозжающий безжалостный долг!.. Но – как это возможно?.. Но ведь это теперь никак не возможно!..
   Невозможно себе – значит Алексею. Ведь он даже не пробовал этот шаг. Отчего бы и не удалось? Ведь трон пустует.
   Перебирали пути. Хотя не находили. Мамá считала, что с самого начала, если уезжать из Ставки, – он должен был ехать в центр своей гвардии, в Луцк, а не в Царское Село. (Упрёк.) И даже сейчас не поздно, гвардия ему верна!!
   Но – как теперь выехать? Но это совсем неудобно!
   Долго сидели. Путь – не находился. Но и верно же: поскольку никто трона не занял, и никто на него не претендовал – эта задача была не невероятная: возвратить трон Алексею. Алексей-то – не отрекался! Он – законный наследник, которому уже давно присягнула вся армия – и он не отрекался! Да вся армия будет в восторге! – она обожает наследника! И даже, после отказа Михаила, это был вполне естественный шаг – снова к Алексею.
   Расстались с Мамá до вечера. Николай остался, обещав ей начать предпринимать. Такой резкий ветер, не поехал на обычную автомобильную прогулку, только ходил по садику, обдумывая.
   О, как давила необходимость действия, когда он так надеялся отдохнуть душой! Даже сегодня утром он, кажется, был счастлив – по сравнению с нынешним несчастьем действовать!
   И – как действовать? Как даже – приступить? К кому обратиться?
   Единственная связь с миром у Николая осталась – только генерал Алексеев. Только через Алексеева он мог.
   А вот как: он и отрёкся через телеграмму, и через телеграмму же можно это исправить! Вот и всё: послать телеграмму главе нового правительства Львову, Государем же и назначенному: о том, что он переменяет своё первоначальное решение и передаёт престол не Михаилу, а Алексею!
   Простое и законное перерешение! Раз Михаил не взял – он передаёт Алексею!
   Обдумывал ещё, возвращаясь в дом. Несомненно так. Даже это очень просто.
   Из пачки чистых телеграфных бланков на столике взял один и написал от руки, князю Львову: что во изменение ранее выраженной воли он передаёт престол всероссийский сыну своему Алексею. И подписал, как всегда прежде: Николай. Николай такой – один, даже и после отречения.
   И чем скорей действовать – тем лучше. Послать эту телеграмму – и сразу сознание, что сделал всё возможное.
   Без сопровождения, как уже усвоил, и не надевая шинели, а в кубанской черкеске с башлыком, Николай пошёл в здание квартирмейстерской части.
   Его никто не ожидал и не заметил, никто не встречал теперь перед зданием, он сам открыл дверь, сам вошёл, – только вздрогнул внутри дежурный жандарм, вскинул честь, – а Николай уже поднимался по лестнице.
   Не застать Алексеева он не мог, Алексеев постоянно сидел на своём месте в кабинете и что-нибудь писал. Так и оказалось: сцепив очки с левого уха и наклонясь совсем близко левым глазом к бумаге, быстро писал.
   Николай вошёл. Алексеев встал, поправляя очки.
   До сих пор даже и нетрудно – а вот сейчас вдруг трудно: этому генералу, им же на это место поднятому, такому привычному, такому милому, ворчливому, и в комнате, где они были вдвоём, с глазу на глаз, – просто протянуть уже написанную телеграмму почему-то оказалось очень неловко.
   Николай замялся. Алексеев тем временем обошёл вокруг стола ближе. Недоуменно.
   Чувствуя, что улыбается – и совсем не к месту, улыбкой, может быть, жалкой, Николай вынул сложенный вдвое синеватый бланк и протянул Алексееву застенчиво:
   – Михаил Васильевич… Я – вот так решил… Я – перерешил… Пошлите это, пожалуйста, в Петроград…
   Алексеев взял бланк, развернул, ещё подсадил очки, стал читать. И вдруг, по острому нахмуру его бровей и строгому взгляду – а у него, оказывается, очень строгий мог быть взгляд, – Николаю показалось, что Алексеев гневается.
   Такого между ними никогда не было и быть не могло, но сейчас – так показалось. И у Николая сжалось сердце. И он, чтобы смягчить генерала, поспешил первый сказать:
   – Я думаю, Михаил Васильич, это будет хорошо. Мы так всё исправим, всё станет на место. Утвердится.
   Алексеев смотрел придирчиво-строго из-под несветлого своего лба, постоянно омрачённого думами. И чуть покосил глазами. И очень-очень тихо сказал, так что и скрипучесть голоса не прозвучала:
   – Это – никак невозможно, Ваше Величество.
   – Но – почему ж невозможно, Михаил Васильич? – обратился Николай просительно. – Ведь это – моё право, кому передавать престол?
   Без обычной предупредительности Алексеев упёрто смотрел из-под нахмура в глаза Николаю. Сказал ещё тише:
   – Но оно – упущено, Ваше Величество. Это сделает нас обоих – смешными.
   Так он выглядел непреклонно, наброво, так неуговоримо, что Николай не словами, а только глазами решился выразить ему, – пока они близко и прямо смотрели. Глазами выразить тот полуупрёк, который невозможно было полнозвучными словами: «Но ведь и вы же немного во всём виноваты, Михаил Васильич. Давайте же вместе и исправим».
   Они стояли молча – и смотрелись. Но Алексеев не моргнул, не смягчился, не отвёл глаз – так и смотрел неуступно, прямо.
   А так как словами ничего названо не было, то он мог и не отвечать.
   А Николай тоже уже не мог найтись, как ещё. Всё, что он придумал, – вот, он сделал. И теперь искал, куда ему руки деть пустые – опустить, приподнять, взяться за ремень.
   Они стояли друг против друга в потерянной паузе, и неизвестно было, как из неё выходить.
   Алексеев сказал твёрдо:
   – Ваше Величество. Все ваши пожелания относительно Царского Села, и Мурмана, и Англии – я уже телеграфировал главе правительства.
   – Спасибо.
   – И только одного пожелания, простите, я не счёл возможным сейчас упоминать, по обстоятельствам момента: о возврате в Россию после войны. Сейчас это звучало бы неуместно. А когда подойдёт время, то это само собой…
   – Да? – возразил или только хотел выразить возражение Николай. Само собой?.. А всё-таки обидно, почему нельзя сказать о возвращении в Россию.
   А с другой стороны – почему они заговорили сейчас об этом, хотя и важном? Произошло затемняющее переключение, и всё неудобнее становилось вернуться к предмету.
   Всё неудобнее. А всё – стояли друг против друга. И всё было как будто исчерпано, хоть и уходи, неудобно присесть для разговора. А телеграмма осталась у Алексеева. И хорошо, что осталась.
   – Вот так… – сказал Николай, потому что нельзя было совсем ничего не сказать.
   – Да… – согласился Алексеев.
   С неудовлетворённым чувством, но уже не в силах ничего сделать, Николай шагнул к выходу.
   И Алексеев почтительно сопровождал его.
   Ниже, на площадке лестницы, ожидал дежурный, подполковник Тихобразов: он пропустил вход Государя и теперь дожидался, чтобы отдать обязательный рапорт.
   Государь жестом руки отклонил рапорт и стоял, подглаживая снизу вверх усы двумя пальцами.
   И Алексеев стоял, как всегда послушный, руки по швам, в одной – телеграмма.
   Ласково-смущённо Государь всё же промолвил:
   – Михаил Васильич, так пошлите всё-таки телеграмму.
   – Это – невозможно, Ваше Величество, – остро хмурился Алексеев. – Это – скомпрометирует и вас, и меня.
   Государь слабо улыбнулся:
   – А вы всё-таки пошлите, ну что вам стоит?..
   Ещё разгладил усы, большим и средним пальцем. Не дождавшись ответа, протянул генералу руку. Пожал и подполковнику.
   И медленно стал сходить с лестницы.
   Необычайно медленно, как будто хотел ещё вернуться сказать. Или услышать.
   Но ничего не услышав, от середины лестницы пошёл уже без колебаний.
   И Тихобразов – за ним.
* * * ...
За царское согрешение бог всю землю казнит
* * *
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация