А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 33)

   418

Убийство Непенина. ...
Экран
   Их так ведут: впереди – конвоиров нет (у матросов навыка тюремного нет).
   Впереди – адмирал Непенин! Один.
   Его кругловатое сообразительное живое лицо, только рот прикрыт усами-бородкой.
   Но – напряжён, такого обращения он не ждал!
   А за ним, в шаге, адъютант, старший лейтенант.
   Ещё в шаге по бокам – два матроса.
   Ленточки полощутся над бушлатами, значит быстро идут.
   Да и по плечам видно.
   А дальше назад – ещё матросы, это как подкова сзади.
   И в обхвате её – ещё офицеры разных чинов.
   Кто непроницаем. Кто явно перепуган. Никто не ждал. Никто не готов. Кто из нас когда готов к перевороту собственной жизни?
   Позади края́ матросской подковы сходятся в одну густую матросскую толпу.
   Вот так, толпой человек в шестьдесят, не строем, не конвоем, но сгущённо-злой толпой, с карабинами, стволы вперёд и вверх,
   они ведут
   кучку офицеров в середине,
   безоружных, свободны бока от кортиков.
   Идут матросы уверенно, жестоко зная куда.
   Неотмеренный, слитный топот ног.
   Такая ли форма матросская, такая ли жизнь матросская или особый их подбор, – но почему они кажутся так свирепо безпощадны?
   Иные лица – уже за гранью человеческого выражения. Откуда столько зла?
   А лица офицеров – кость другая? другой обиход? – при сходной же чёрной форме – развитость и тонкость.
   И – смятенье сейчас, и оглядка потерянная.
   О, им вместе не жить! Как же вместе жить этим двум породам?
   вот, идущим в одном кадре.
   Куда идущим?
   Офицеры догадываются. Они же знают, как этой ночью на других кораблях…
   И матросы – знают.
   И не колеблются нисколько.
   Если бы матросы шли строем – то не так бы жутко. А вот – толпой, плечо к плечу, почти челюсть к челюсти, ствол к стволу, идут, уверенно прут вперёд!
   Tопот по снежной дороге.
   Понизу
   одни ноги, у земли.
   Тут, в ногах, в чёрных брюках, больше похожи ведущие и ведомые.
   = И адмирал, с отзывчивым, подвижным лицом, позади себя ощущая этот напор и скорость, не обернувшись, чувствует их, —
   и так же уверенно и поспешно идёт.
   Как будто их ведёт!
   Да! Как будто это он ведёт их, по своему адмиральскому замыслу.
   Ведёт эту кучку, как он вёл весь флот.
   Подрагивают его пушистые усы, сметливые глаза.
   Как он объяснял им, расположенно и открыто! Как он верил в их души! Как надеялся на них!
   Наш святой народ!
   Матросы. Челюсть к челюсти.
   = Там, в заднем офицерском ряду – мелькание.
   Мелькание, как падение.
   Мы всё время видим спереди —
   мы видим крупно и близко лицо адмирала,
   ещё и сейчас не разочарованное,
   как он верил и надеялся.
   А там позади – отталкивают офицеров матросские руки,
   оттаскивают,
   оттягивают в стороны, то вправо,
   то влево,
   куда-то за себя выбрасывают через чёрный и ленточный матросский охват, —
   там дальше – конвоируют их или выбросили, мы не видим, мы видим только, как офицеры один за другим исчезают из охвата,
   а сам охват всё ближе сюда, к адмиралу, всё челюстней.
   На безкозырках, кто успеет, заметит: «Слава», «Андрей»…
   И что за форма у матросов ужасная? – что это за ленточки, с их нежным трепетанием, так неестественные при мужских головах,
   при звериных головах
   такие ленточки жестокие?
   = Вид Свеаборгской крепости.
   = Заснеженные берега.
   = Утоптанный снег на улице, по которой ведут
   = адмирала с таким живым, открытым лицом, так верившего в этих чёрных героев,
   как он ведёт их сейчас, не оглядываясь.
   = А сзади отбрасывают последних уже офицеров,
   и не вскрикнет ни один, это молчание ужасное, только топот матросов,
   и адмирал шагает, уверенный, что ведёт за собой всех офицеров «Кречета», штаб флота,
   а остался за ним один адъютантик.
   = А за спиной адмирала – передний в охвате матрос,
   революционный матрос с плакатов, из кадров, которые мы будем видеть, видеть, видеть.
   = Две фигуры: невысокого роста плотный адмирал, – а позади надвинувшийся верзильный матрос.
   Сейчас! Сейчас это будет!
   = Ноги. Кто-то сзади бьёт под коленку второго, тонкого, значит адъютанта.
   Потеряв равновесие – споткнулся, наклонился адъютант.
   Спереди
   = Адмирал! всё тот же, уверенный в правоте. И плакатный матрос
   вскинул карабин!
   = Спина адмирала во весь экран и кончик дула —
   с огнём!
   Выстрел!
   = И опять – лицо адмирала!
   ещё попростевшее, невинное, —
   только теперь понявшего,
   только теперь узнавшего всю истину, которую искал!
   = Но уже – опускается из кадра.
   Упал.
   И охват матросов остановился.
   Смотрят вниз. С любопытством.
   И – достреливают, туда, вниз.
   Выстрел, выстрел.

   419

Отрекшийся Государь стесняет Алексеева. – В Ставке проездом генерал Корнилов. – Уехать Воейкову и Фредериксу. – Банды нажимают, уже и в Могилёве. – Гучков успокаивает генерала Алексеева.
   Пребывание отрекшегося царя в Ставке от часа к часу всё заметней стесняло генерала Алексеева. Вот зачем-то обставлять традиционный доклад, когда события со всех сторон набухают, напрягаются – и требуют всего внимания. Государь сам же отдал и Верховную власть в государстве и отдал Верховное Главнокомандование – и со вчерашнего дня все дела естественно обтекали бывшего царя, и Алексеев должен был участвовать в этом обтекании: не докладывать ему своих действий, рассылать фронтам нужные сообщения, распоряжения, – всё это теперь текло телеграфом на Кавказ, откуда и должно было прийти одобрение или неодобрение решениям наштаверха. (И надо сказать, что Николай Николаевич с большой подвижностью менял свои приказы: вот уже опустил «престол» и вставил «изъявление воли русского народа», читай – Учредительное Собрание. Такая подвижность была назидательна и для самого Алексеева.)
   А для бывшего царя и Верховного – остановилось время. Алексееву этот последний доклад и самому сердце щемил – да и что скажут? как истолкуют? – на всякий случай позвал и Лукомского и Клембовского как свидетелей. И на самом докладе вымучивал, чтó сказать, – нечего было говорить! Пока сообщал бывшему Верховному, что за неделю не произошло никаких военных действий, – в Балтийском флоте каждый час убивали офицеров. Пока они тут закрылись в тихой комнатке – а на аппаратах и в соседних комнатах накоплялись грозные новости, требования и запросы.
   И только одно было у бывшего Государя настоящее дело, которое он по своей застенчивой манере высказал лишь в конце и между прочим: ходатайство о проезде, отъезде. Хотя Алексеева как будто это уже никак не касалось, но правда, и Государю не оставалось иного выхода, как просить по команде. Стеснительно было оказываться в роли государева адвоката, но не было иного пути, да Алексеев и хотел, чтоб Государь уехал поскорей. (Вот ещё надвигался приезд вдовствующей императрицы после полудня – и по старому этикету надо было тратить время идти её встречать. И не хотелось старуху обижать, но можно ли теперь ему ехать? Да и времени жалко.)
   Итак, очевидно, надо было составлять телеграмму князю Львову… Отрекшийся император просит моего содействия…? Нехорошо «содействия», как соучастник… Просит моего сношения с вами… Безпрепятственный проезд в Царское Село к больной семье… безопасное пребывание там до выздоровления детей… Безпрепятственный проезд на Мурман с сопровождающими лицами…
   Ну и пожалуй довольно. О возврате потом в Россию, в Ливадию, сейчас говорить неуместно. И не Алексееву.
   …Настоятельно ходатайствую о скорейшем решении… так как продление пребывания здесь отрекшегося от престола императора нежелательно вследствие…
   Львову он посылал уже не первую телеграмму. Как, очевидно, главному человеку в государстве пересылал ему и основные повеления Верховного. Но Львов – ничего не отвечал. И от этого становилось наштаверху как-то зябко.
   А вот – приходилось телеграфировать ему же, – а кому же? То жаловался Западный фронт, а теперь Северный, – новые банды: в Режицу прибыли вооружённые делегаты рабочей партии, освободили везде всех арестованных, сожгли арестантские дела, обезоруживают караулы, полицию, офицеров, угрожают всем огнестрельным оружием…
   И – кому же теперь? опять-таки главе правительства. Просить его сиятельство о прекращении подобных явлений. Но тут же и твёрдо:
   …вместе с сим сообщаю Главнокомандующим фронтами, чтобы подобные шайки немедленно захватывались и предавались на месте военно-полевому суду…
   Тут пришёл Лукомский: ещё вечером или ночью ожидали проезда генерала Корнилова, а он сошёл в Могилёве и здесь сейчас, не примет ли его наштаверх?
   По сути, назначен был Корнилов помимо выбора Алексеева, и ехал мимо, и дела к нему прямого не было, – а получалось так, что надо принять.
   Генерал Алексеев знал генерала Корнилова лишь по отдалённости: из штаба Юго-Западного фронта в своё время – как начальника дивизии, потом видел, но мельком, в Ставке, когда тот представлялся Государю после побега из плена.
   Сухой, жилистый, калмыковатый Корнилов был роста небольшого, с Алексеева. Сразу так и дышало от него, что он – не из армейских красавцев, не из дворцовых угодников, ни даже из образованных, – а из тёмной скотинки, как и Алексеев, что их и роднило. (Невдохват было Алексееву, что сам он мог показаться Корнилову слишком канцелярским.)
   По тёмному лицу Корнилова не заметно, чтоб он был горд новым назначением, но быстрыми узкими глазами строго высматривал своё: как ему выполнять следующую боевую задачу. А притом – неохотословен.
   И Корнилов был на проезде, в минутах до поезда, и Алексеев – в бумажном вращении, голова задёргана, и по новой должности никак к нему Корнилов не относился, мог и не заезжать, – а вдруг в этой минучей встрече и при взаимной простоте – приопахнулось: да может с ним-то бы и поговорить? да может быть, едучи в Петроград, – он и есть сейчас главный и решающий человек?
   И Алексеев с возникшей надеждой стал ему: не забывать, что всю эту революцию Ставка допустила лишь для того, чтобы сохранить армию неприкосновенной, для войны. А попытаться бы ему – удержать Петроград в таком виде, чтобы столица если хоть не помогала бы войне, но не мешала бы? Ведь вся зараза растекается из Петрограда, все эти банды по всем железным дорогам, прямо на людей наводят оружие, врываются в учреждения, грабят квартиры…
   И даже, движением доверия, открыл Корнилову безхитростно и, может быть, опрометчиво: чтоб не слишком он там доверял гражданским вождям, они бывают очень неискренни и непрямы.
   И глаза Корнилова – темно блеснули. (Что он так и знал?) Ничего в словах не выразил, а – в крепком пожатии. Что постарается.
   И – разнесла их карусель.
   А пожалуй, и неплохо, что его назначили.
   Не знаешь, откуда теперь ждать дурных вестей. Докладывали Алексееву, что и в самом Могилёве там и сям сегодня вспыхивают какие-то митинги – то есть сходки, о свободе и равноправии, и что солдаты ставочных частей самовольно ходят туда. Надо ли им запретить? Правильно ли – всё запретить?..
   И такое донесли: что среди нижних чинов Ставки – большое недовольство Воейковым и Фредериксом как немцем. И что солдаты якобы требуют удалить их из Могилёва, а то возможна вспышка.
   Новое огорчение. Пребывание Государя в Ставке со всем своим избыточным штатом действительно становилось обременительным и действительно могло дразнить солдатское внимание. В самом-то Могилёве, как нигде, особенно надо предотвратить лишние поводы для волнений. Да, пожалуй, всем будет спокойней, если Воейков и Фредерикс из Могилёва быстро уедут.
   А тут – новый толчок: доложили по телефону с вокзала, что и у них появилась такая команда-банда, с оружием и претензиями, якобы от московского совета депутатов, – но охрана вокзала не растерялась, троих арестовала, остальные упрыгнули на проходящий поезд.
   У нас, в Могилёве?.. Ну, руки опускаются: если уже до Могилёва дорвались, это перестаёт быть призраком, – и что же поделать? Так и в саму Ставку ворвутся?
   Так несомненно! – он вызвал Воейкова и убедил его: в такое революционное время солдатам нужны жертвы, и лучше эту жертву принести добровольно, чем быть растерзанным.
   Затем сходил к Государю и получил согласие распорядиться, чтоб эти двое немедленно покинули Ставку.
   Безсилие, как в болезни. Отрёкся царь, но он-то, начальник штаба Верховного, не отрекался! – а вот люди и события перестали ему подчиняться – непривычное состояние для военного человека!
   Но, к облегчению, – вызывал его к аппарату Гучков.
   Вызвал, только что получив тревожную телеграмму о безпорядках в Режице. А между тем волноваться нет оснований: в Петрограде довольно быстро идёт вперёд общее успокоение умов. Гучков рассчитывает, что это влияние через некоторое время скажется и на фронте.
   Представить себе их Петроград – никак не возможно! День ото дня – успокоение, всё налаживается, всё входит в русло! И день же ото дня всё сильней расхлёстывается растлевающее влияние!
   …Но в Полоцке захвачено 17 человек, проехавших от Петрограда, обезоруживали жандармов… Но сейчас на могилёвском вокзале… Но вчера в Смоленске гастролёры из Петрограда и Москвы арестовали командующего войсками Округа и начальника штаба… Из них разошлись по деревням и представляют опасность для тылового пространства фронта, где войсковых частей нет… Пусть это – отголоски того, что в Петрограде уже пережито, но у нас не остаётся иных возможностей, как… И вот – поехал Корнилов, надо установить порядок в частях петроградского гарнизона…
   Однако Гучков – торопится в Совет министров и должен кончить беседу. Но убедительно просит Ставку, убедительно: не принимать суровых мер против участников этих безпорядков – только подольётся масла в огонь и помешает успокоению в Петрограде.
   Вот как. А Алексеев-то думал в простоте: хватать эти шайки и расстреливать…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация