А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 32)

   416

Ксенья на московских улицах. – Парад войск на Красной площади. – Дети в Александровском саду.
   Вчера среди дня, неурочно, вдруг грянул над Москвою громовой колокольный звон, как пасхальный! Сперва – из Кремля, потом стали ему отзываться, отзываться из других разных мест. И покатилось, и погудело над Москвой – часа наверно два.
   А Ксенья со своей ещё гимназической подругой Бертой Ланд, тоже теперь московской курсисткой, как раз гуляли – занятий-то по-прежнему не было. И многие прохожие и Берта восхищались, как это замечательно придумано: отметить колокольным звоном праздник обновления России. Некоторые шли смеялись, а другие крестились по привычке. Правда, слышали, что этот звон – подменный какой-то: не только не все церкви, но и полезли на колокольни ненастоящие, видимо, звонари: сбивались и перебивались нестройно.
   Многие были в восторге, а Ксенья постеснялась возразить, что это неуместно и даже обидно: как же так, на великий пост? Хотя и сама была не блюстительница постов.
   Вообще, жизнь рано научила Ксенью, где что говорить и чтó иметь право любить, не любить. Ещё с детства нельзя было жить противоположнее, чем у своих в экономии – и у Харитоновых, но Ксенья усвоила и не путала два разных поведения. А хорошо чувствовала себя – в обоих. Своей кубанской жизни она отчасти стыдилась – и большого богатства и, совокупно, невежества. А с другой стороны – и нисколько не стыдилась, ведь богатство пришло честными средствами, энергией и смёткой её незаурядного отца, который, будь он с образованием, не потерялся бы и среди московских крупных фигур. Да и в самом богатстве она не ощущала безнравственности – а зато какая независимость. Но высказать такое среди курсисток было невозможно, неинтеллигентно. А ещё с одной стороны – это невежество с малороссийским говором было родное, трогательное, и некрасиво-унизительно было бы говорить о нём с извинчивым видом.
   Так и мимо Иверской часовни – Ксенья при Берте шла, как будто не замечала, а на самом деле ощутимо раздвоилась, – и хотелось бы подойти, послушно постоять. Все эти дни революции, рядом с шумной придумской толпой, тут теснились богомольцы, больше женщины, простолюдинки, и проходили по очереди внутрь, а там полыхало обычное множество свечей.
   И ещё этот пьяный звон. И как раз под него вывели из подвала городской думы едва не тысячу пленных городовых, они покорно построились в колонну, и повели их куда-то вверх по Тверской. Стянулась смотреть на них толпа, но мирно, враждебного не кричали.
   По городу разъезжали на автомобилях с призывами: всем возвращаться к мирным занятиям. И на стенах развешивали воззвание нового теперь командующего Грузинова: «Переворот совершился! Теперь дело каждого – вернуться к своей работе. Скопища мешают, кто останется на улицах – тот сознательный враг родине!» Но все только смеялись: разгулялись, во вкус вошли, правда уже по тротуарам, мостовые стали прочищаться.
   Вчера же открылись и театры, и кинематографы. Вчера, в одной газете, разошлось и радостное: что убийца Сашка-семинарист арестован со своею шайкою, и Москва вздохнула облегчённо.
   Но сегодня в газетах оказалось: и та шайка, и шайка Васьки-француза – все на свободе. В газетах же были и царские отречения, и газетчики бегали, вместе кричали: «Конец дома Романовых! Сашка-семинарист на свободе!»
   По всем улицам сбивали, снимали гербы с аптек, учреждений и замазывали их на торговых вывесках.
   Сегодня же хоронили и трёх солдат – «жертв революции», убитых на Каменном мосту. Погребальное шествие пошло из центра, поднималось по Знаменке к Поварской – и на Братское кладбище. Воинские чины несли сотню венков, дамы – букеты из красных тюльпанов, шествие растянулось, останавливались для речей, говорили, что хоронит – 100 тысяч человек. За погребальной колесницей шла рота автомобилистов с оркестром, школа мотоциклистов и ещё один оркестр юнкеров.
   Но Ксенья с Бертой пошли не туда, а на Красную площадь, где назначен был парад войск. Тут уже публика заняла лучшие места, а кто половчей, это не для барышень, взобрались на крышу Торговых рядов, угнездились между башнями Исторического музея, на уступах Василия Блаженного и на деревьях вдоль кремлёвской стены. А уж Лобное место – это было сбитище тел.
   Стоял тихоморозный прелестный день. Через пелесоватые облака иногда проглядывало солнце, то больше, то меньше.
   Многие из публики пришли не поодиночке, а рядами, с какими-то невиданными знамёнами – партий или организаций, так и стояли с ними. Народ всё больше густился. А войска стояли своими рядами, и на штыках у многих висели красные обрывки. А середина площади оставалась пуста, и на ней стояли автомобили с поднятыми треножниками фотографических и кинематографических аппаратов.
   Торжество начиналось у Минина и Пожарского, уже какой день утыканных красными флагами, в руке Пожарского – с надписью: «Утро Свободы». Из Спасских ворот туда вышло духовенство в золотых ризах (опять не по посту) крестным ходом, с хоругвями и большим хором. Ударили кремлёвские колокола, уже в опытных руках. Войска вскинули винтовки и замерли, в толпе многие мужчины сразу сняли шапки, другие потянулись-поколебались, третьи и не шевельнулись. Да и действительно было что-то совсем не церковное, хотя участвовали архиереи, и духовенство шло в клубах ладана. Неожиданно сильный оркестр – сразу из нескольких оркестров, заиграл марш, слышно и через колокола и перебивая церковный хор. И от Исторического музея появилась небольшая кавалькада офицеров – их-то и встречали маршем. Впереди отдельно ехал, очевидно, новый командующий Грузинов – не слишком молодцеватый, и лицо вялое, но картинный, темноокий. Они поехали туда, к Минину, спешились, начался молебен, а снова неладно: появился над площадью, отвлекая, один аэроплан, потом другой. И этот второй совсем низко летел, как бы за башни не зацепился, отвлекая на себя всё вниманье толпы. И он же сбросил на площадь что-то бело-красное – это оказался в белой обёртке большой букет красных тюльпанов – и его бегом понесли командующему. Только когда аэропланы улетели – вступил в силу, даже и на всю площадь, мощный бас знаменитого протодьякона Розова. Отслужили – духовенство пошло в Кремль назад, опять ударили колокола, оркестры заиграли «Коль славен», а Грузинов занял ещё новое конное положение, возвышаясь над пешими отцами города, левой рукой обнимая подаренный букет, и так поехал вдоль войсковых рядов и так произносил речь: возврата к прошлому быть не может, старой власти больше нет, пребывайте спокойно!
   А затем началась уже совсем военная часть – перестроения, команды, оркестры, – и войска потянулись, зашагали, с красными лентами и пятнами на грудях, и это должно было быть очень долго, потому что они стояли от Воскресенской площади – и чуть не до Москворецкого моста.
   Посмотрели юнкеров впереди, а потом надоело, Ксенья потянула подругу в Александровский сад. Пробежали наудачу между строями и протискались дальше вниз. Там вдоль садовой решётки стояли, ожидая своей очереди, ополченские дружины с зелёными знамёнами и «За веру, царя и отечество», только «царя» везде было зашито куском красной ленты.
   А здесь, в этом долгом, узком живописном садике под возвышенной древней зубчатой стеной – невзирая и не зная никакой революции, всё так же гуляло и на салазках каталось множество детей – с няньками, с мамками, с бабушками.
   Боже, что на свете интересней и неисчерпаемей зрелища этих неопытных, беззащитных малышей под разноцветными шапочками и чепчиками, каждые полгода жизни – своё поколение. С их неумелой или уже бодрой перебежкой. С их пробуждением в мире слов и понятий. С их играми, дружбой, первыми раздорами и легкоминучими слезами. И с каждой жалобой, и с каждой радостью – беготнёй к своей охранительнице.
   И какая же радость – это всё выслушивать, успокаивать, помогать и направлять.
   Как раз с Бертой ещё в гимназические годы в Ростове хаживали по городскому саду, присматривались к гуляющим детям и выбирали: «Какого б ты хотела иметь?» – такая у них была игра.
   И сейчас с умилением и с завистью Ксенья заглядывалась на одного, другого, пятого.
   Вся жизнь её до сих пор, и всё ученье, и все развлеченья могли иметь только один смысл и одну цель. Что несомненно и уверенно, единственное на земле, она хотела – сына!
   Не может быть большего счастья!
   И уже – очень была пора! Двадцать два года!
   И уже непонятно: зачем ещё не теперь? А через год из Москвы уедет и канет в печенежскую зыбь.

   417

Великий князь Николай Николаевич принимает грузинских социалистов. – Отшатнулся от предложения Колчака.
   И опять разбудили великого князя до света. И опять сенсационным сообщением, что Михаил – тоже отрёкся. Да пришёл и сам текст отреченья его.
   И Николай Николаевич мгновенно понял как весть благую и даже счастливую. Сознанием, быстро пришедшим в бодрствование, он оценил, что отречение это – благо для России (как и отречение Ники). Что Михаилу – непосильно было справиться с ответственностью короны, так лучше с самого начала и отречься.
   И – полнота власти Верховного Главнокомандования освобождалась от подчинения этому ничем не отличённому мальчику.
   Но: мерзостью было в отречении – передавать власть Учредительному Собранию. Какому? С чего вдруг Собрание? Зачем эти французские штучки для России?
   Впрочем, это дело долгое, когда-нибудь после войны. А пока все высшие усилия народа возглавит Верховный Главнокомандующий. А существует глубокое, верное монархическое народное чувство. И оно конечно обратится к избранию царя.
   И – смутно, горячо постукивало сердце предчувствием.
   В новой ситуации, однако, надо было дать срочные указания Алексееву. И Николай Николаевич тотчас же послал ему. Что особо теперь повелевает всем войсковым начальникам разъяснить чинам армии и флота, что они должны спокойно ожидать изъявления воли русского народа, а пока повиноваться законным начальникам.
   Это – замечательно тонко получилось, Николай Николаевич не вошёл в конфликт с правительством, не восстал прямо против этого богомерзкого Собрания – но и не поклонился ему. Изъявление воли русского народа – это да, оно конечно будет. А понимай – как хочешь.
   Уж так возбудился великий князь, теперь нечего и прилегать заснуть, слишком отличное настроение! Пружинный, готовный, перебраживал морем ковров по залам дворца, – ведь его предстояло покинуть, а очень его полюбил Николай Николаевич. Всё здесь было по-восточному пышно – и какие пышные он устраивал здесь приёмы! Вот – зашёл в ботанический сад, прошёлся под пальмами. Вот – стал в зале у громадного зеркального окна – и благодарно смотрел на утренний Тифлис, прилегший к Куре под горой, такой покорный и приветливый к нему всегда.
   Уже разворачивалась южная весна, невозможно поверить, что на севере – ещё в шубах.
   Что на севере хотя революция и благодетельная, жданная всеми честными людьми, – но и какие-то эксцессы, волнения, на которые жаловался Алексеев. Волновал немного и Балтийский флот, что-то там расшаталось.
   Пришла от Алексеева и такая отдельная телеграмма: что отрекшийся Государь (Алексеев всё ещё называл «Его Величество») предполагает пробыть в Ставке ещё несколько дней.
   Вот как? И для какого дела, зачем? Непонятно.
   Но – важная ориентировка. Более всего не хотелось бы сейчас – встречаться с Ники. Никак.
   Но если выехать из Тифлиса не торопясь, послезавтра, да ещё три дня в пути – так вот за это время Ники и уедет.
   Уехать наскоро и нельзя: на Кавказе свой обширный церемониал прощания, и надо уметь выдержать его с любовью. Надо сохранить за собой сердца Кавказа – да и сам Кавказ, некому его передать. Вполне возможно, что, по грузинскому обычаю, город даст Наместнику прощальный обед – великолепный, достойный, обильный, долгий, какой затягивается от середины дня – и в ночь.
   А пока сейчас назначена была необычная аудиенция во дворце: по просьбе милого Хатисова великий князь принимал его вместе с двумя видными социал-демократами – Жордания и Рамишвили. Странная публика конечно, член императорского дома принимал социалистов! – но таковы времена.
   А очень оказались симпатичные, приличные, рассудительные люди, никакие не бомбометатели. И Хатисов же с ними какой приятный, блестят проницательные чёрные глаза. Беседа сложилась сердечная. Великий князь ещё раз заверил их в своей полной лояльности новому режиму, – а Хатисов подчеркнул, что в Тифлисе не понадобилось, как в других российских городах, создавать никакого нового общественного органа с функциями правительственной власти: чистосердечное поведение великого князя устранило всякие подозрения и всякий конфликт.
   О да, о да! И Николай Николаевич ещё раз заявил себя искренним приверженцем нового строя. И, как уже обещал, все должностные лица, вызывающие сомнения в их лояльном отношении к новому строю, будут уволены. А все политические – уже освобождены. А жандармские управления все упраздняются…
   А каково, осведомился великий князь у социалистов, отношение рабочего класса к войне?
   Те заверили, что рабочий класс желает победы над врагом.
   – Я так и полагал, – горячо одобрил великий князь. – Я знаю, что вы – за защиту родины. Уеду – и надеюсь, вы тут…
   А Хатисов ещё раз заверил, что широкие массы приветствуют назначение великого князя Верховным Главнокомандующим, хотя… Хотя вызывает много толкований то обстоятельство, что приказ о назначении произведен не Временным правительством, а бывшим царём, да ещё в самый момент отречения.
   Увы, при изменившейся обстановке это обстоятельство действительно омрачало торжество самому великому князю тоже. Только и оставалось ответить, что назначение последовало всё же до отречения, а вслед за тем санкционировано Временным правительством, – так что и можно считать его как бы назначением Временного правительства.
   А едва социалисты ушли – уже нетерпеливо дожидалась мужа Стана: срочно приехал из Крыма сын её, пасынок великого князя, Сергей Лейхтенбергский, князь Романовский, – и всю эту беседу она дожидалась с ним и вот уже предваряла мужа о чрезвычайном и авантюрном предложении Колчака!
   Вошёл сын, и мать осталась присутствовать.
   Что же такое?? Молодой человек, промчавшийся на двух сменённых миноносцах («Строгого» закачал шторм, от Феодосии адмирал дал посланцу более крупного «Пылкого») и затем экстренным поездом из Батума, – не имел при себе никакой бумаги? Да поручение и было не для бумаги. Торжественно приняв положение «смирно», лейтенант отчеканил несколько доверенных ему фраз.
   Адмирал Колчак считает положение в Петрограде – катастрофичным, в Ставке – сомнительным. Главнокомандующие всеми западными фронтами не принимают мер против мятежа. Россия в разгар войны остаётся без реальной власти. Адмирал предлагает Его Императорскому Высочеству для спасения страны – объявить себя диктатором. И ставит в его распоряжение Черноморский флот для сомкнутия с Кавказским фронтом. Это будет – цельная нетронутая сила, с которой посчитается Петроград. Всё.
   Так неожиданно, таким ударом – как буря морская в лёгкие!
   Диктатором? Какая дерзость!
   Но и какой военный шаг!
   Диктатором? – это даже больше Верховного Главнокомандующего?
   – Нет – меньше, меньше! – горячо уверяла Стана. – Это – не из рук правительства, и потому меньше! Да как можно поддаваться? Он зовёт тебя к мятежу! Ты – уже Верховный, чего ещё? Зачем диктаторство? И – как ты можешь сейчас повернуть? И против гостеприимного Тифлиса?
   Для неё – уже всё было решено безповоротно.
   Да, правда, – опоминался великий князь. Это – мятеж против правительства. И – как же обмануть доверие Тифлиса? И вот социалистов?.. С каким лицом?..
   Нет, в реальности уже не оставалось такого поворота. Упущено. Упущено. (А обожгло – как зимой тогда предложение Хатисова одобрить государственный переворот…)
   С глубокой печалью кивал великий князь:
   – Увы, увы… Поедешь к Колчаку и скажешь…
   – Да не поедет он в Севастополь! – вмешалась мать, уже всё обдумавшая. – Ты отказал, а всё равно будет носить характер сношений. Ты – Верховный Главнокомандующий, и ты перекомандуешь лейтенанту ехать с тобой в Ставку!
   И – опять она была права.
   И зачем уж, правда, Колчак – так дерзко, так неожиданно…?
   Нет-нет, о нет! – немыслимо, неразумно бунтовать против правительства, против общества, против всей России! И – против, может быть, Ставки? Так и не хватит сил.
   Стана была права.
   Конечно великий князь отказался.
   Но – с внутренним сожалением, сокрушением, будто самое красивое – вдруг потеряно.
   Нет, напротив! – надо всячески укреплять сношения с новым правительством. Странно, что три телеграммы послал вчера князю Львову – а ответа ни единого. Может быть, они чем-то недовольны?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация