А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 30)

   411

(газетное)
   МАНИФЕСТ НИКОЛАЯ II

   ОТРЕЧЕНИЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА

   ПОДРОБНОСТИ ОТРЕЧЕНИЯ
   – Что же мне делать? – тихо спросил Царь.
   – Отречься от престола, – ответил представитель Временного Правительства.
   Царю тут же был дан для подписи заготовленный заранее акт отречения, и Царь подписал его.

   РАДИОТЕЛЕГРАММА ЗА ГРАНИЦУ. Всем, всем, всем. – С целью предупреждения полной анархии… В короткий срок при единодушном настроении всей армии в пользу переворота… Удалось вступить в сношение с Советом Рабочих Депутатов… Попытки послать против столицы воинские части кончились полнейшей неудачей, так как посылаемые войска немедленно переходили на сторону Государственной Думы… Послы английский, французский и итальянский признали народное правительство, спасшее страну…

   Энтузиазм населения по поводу совершающегося даёт полную уверенность в громадном увеличении силы национального сопротивления… для достижения решительной победы над врагом.

   …Каждый из нас должен теперь забыть всё и отдаться всецело счастью родины. Теперь только изменники и люди, не любящие России, борются с новой властью.

   РОДИНА ВОСКРЕСАЕТ… О, великий народ! Пришёл миг – и ты восстал, великий, могучий и прекрасный. Восстал как гигант – и цепи оказались паутиной. Что бы теперь ни произошло – мы уже утешены, этот миг заплатил нам за всё.

   …Семья Романовых – род деспотов и дегенератов. Мы должны смести этот мусор до основания…

   …Наивные люди боятся, что с устранением монархии может поколебаться государственное единство России. Но именно свободные политические учреждения укрепят русское государственное единство. Новое правительство возникло не самозвано: на нём почиет воля народа.

   ЗА ВЕЛИКОКНЯЖЕСКИМИ КУЛИСАМИ …Теперь можно приподнять завесу над этим углом русской жизни…

   БОЛЕЗНЬ НАСЛЕДНИКА, как сообщают, приняла характер неблагоприятный.

   СООБЩАЙТЕ О ПОГРОМАХ. Бюро Сообщений просит оповещать по телефону №…

   ПУРИШКЕВИЧ объезжал сегодня полки и призывал офицеров и солдат подчиниться Временному правительству.

   АУКЦИОНЫ РЕВОЛЮЦИИ. Несколько дней в Петрограде не было регулярных газет. Вчера, едва московский поезд подошёл к петроградскому перрону, – к багажному вагону бросилась толпа артельщиков. Началось сражение, которое затем перенеслось к киоскам. За несколько минут московских газет не стало. Затем в течение дня они котировались на Невском как биржевые бумаги – по 100 и 1000 рублей за номер. У кафе «Пекарь» экземпляр «Русского Слова» был продан за 10000 рублей директору товарищества «Жесть» Левенсону. Купившим газеты была устроена овация, потом их носили на руках.

   ИЗВОЗЧИКИ. Извозопромышленники возбудили перед городской думой ходатайство об отмене установленной таксы. Дума удовлетворила…

   Возникли и другие аукционы на революционные нужды. Сначала продавались стихи на смерть Распутина, затем – обгоревшие бумаги Охранного отделения.

   В СИНОДЕ, 4 марта. Митрополит Владимир от лица всех присутствующих выразил радость освобождению Православной Церкви.

   Члены Г. Д. – священники обращаются с братским призывом к православному духовенству всей России: немедленно признать власть Временного Комитета Думы и своим горячим пастырским словом разъяснить народу, что смена власти произошла для его блага и только при этом условии можно вывести Родину на путь счастья, благоденствия и процветания.

   Поставщики Его Величества торопятся один за другим отказаться от почётного звания.

   Лишние учреждения. Упразднена военно-цензурная комиссия…

   НАСТУПЛЕНИЕ НАШЕЙ КАВКАЗСКОЙ АРМИИ продолжает развиваться. Перевал, открывающий дорогу в Месопотамию, нами занят. На Багдадском направлении…

   УСПЕХИ АНГЛИЧАН В МЕСОПОТАМИИ…

   В Московском Совете Депутатов. …Много аплодисментов вызвала речь французского офицера, что так же начиналась и революция во Франции… Необходимо ускорить изготовление снарядов…

   Служащие московских сберегательных касс выражают безграничную радость по поводу совершившегося переворота.

   …возбудить вопрос об уничтожении паспортов как документов, унижающих человеческое достоинство…

   Московские парикмахеры приветствуют первого гражданина свободной России председателя Государственной Думы и выражают безпредельную радость…

   К ПОБЕГУ КАТОРЖАН из Бутырской тюрьмы. …Уже задержано 1700 человек. Большинство находилось на Хитровом рынке и в харчевнях, многие сдавались добровольно. Некоторые взяты во время грабежа. Однако никто из шаек «Сашки-семинариста» и «Васьки-француза» до сих пор не задержан.

   Когда арестованных полицейских вели по московским улицам, толпа еле сдерживала себя: «Сорвите с них погоны!», «Убейте их!», «Разорвите их на куски!» Милиция еле удерживала толпу от самосуда. За весь недолгий путь городовые были предметом самого злого и вполне понятного издевательства.

   ЕВРЕЙСКИЙ МИТИНГ. Московские евреи на днях собирают митинг.

   Новое управление Московской губернии. …Прежний вице-губернатор отправлен в Бутырскую тюрьму.

   СЛОНЫ-ДЕМОНСТРАНТЫ. Вчера на Тверской – необыкновенное шествие: два слона и верблюд, на попонах – приветствия народному представительству, а за ними – на колеснице стоя, известный клоун и дрессировщик Дуров, так много пострадавший при прежнем режиме.

   412

Подполковник Тихобразов и Государь.
   Холодный ветер не утихал, и за ночь и утром дул настойчивый, привязчивый, надувая что-то.
   А когда совсем рассвело – открылся такой вид, будто Государя в Ставке не было: перед входом в губернаторский дом не было парных часовых. Перед дворцовым сквером не слонялись агенты в штатском. Только остались два жандарма у изгороди дворца.
   А над зданием ратуши через площадь висел большой красный флаг.
   С 8 часов утра подполковник Тихобразов вступил в суточное дежурство, занял комнату дежурного в нижнем этаже, рядом с телеграфным залом.
   Проверил шифры. Обошёл первый и второй этажи.
   Из окна второго этажа наблюдал сцену: перед оградой дворца собралась кучка штатских, скорее торговых, они сильно жестикулировали и, кажется, восклицали, и всё добивались идти внутрь, а жандармы их не пускали. Затем кто-то пошёл в губернаторский дом. Вернулся – и убеждал собравшихся. И наконец нехотя, неуверенно они разошлись.
   За это время в штабе стало известно значение сцены: это приходили взволнованные поставщики, требуя денег, опасаясь, что Государь теперь обанкротился и не заплатит им.
   Тихобразов покраснел, как если б это он сам приходил требовать.
   Только бы, пока они стояли, Государь не увидел бы в окно и не узнал бы этого позора.
   Но из окон своего кабинета он мог наискось и видеть.
   Тихобразов волновался: придёт ли Государь, как всегда, к половине одиннадцатого, выслушивать доклад Алексеева? Это казалось невозможно! – но вместе с тем так привычно. И если придёт – то как его титуловать?
   Тихобразов любил Государя. Он считал его поразительно простым и отзывчивым, как не бывают в царском положении. А пожав его руку вчера, был непомерно счастлив, как неловко при таком горьком поводе. За полтора года Государь всех их тут, в Ставке, знал, и Тихобразова называл «маленьким капитаном», даже и произведенного в подполковники.
   В начале одиннадцатого он стал на втором этаже близ удобного окна и наблюдал – будет ли Государь идти.
   Да! Появился – точно-точно как всегда, но шёл совершенно один, как никогда не ходил, – без дворцового коменданта, и без дежурного конвойца, только флигель-адъютант сопровождал его.
   Он был, как и вчера, в пластунской черкеске, без шинели.
   С офицерским умением Тихобразов точно рассчитал свой выход – так, чтобы встретить Государя снаружи близ угла генерал-квартирмейстерской части.
   Но! – он не смел держать глаз вскинутыми как всегда, – чтобы не увидеть царского одиночества…
   И в двух шагах перед Государем, когда остановился и тот, – Тихобразов не посмел поднять глаз выше царских уст: из страха нескромно заглянуть через глаза в душу несчастного монарха.
   – Ваше Величество! – доложил он, а голос его дрожал. – За время дежурства по управлению генерал-квартирмейстерства никаких происшествий не случилось! Дежурный подполковник Тихобразов.
   И повернулся во фронт, давая императору дорогу.
   Государь опустил руку от козырька и пошёл в штаб.
   Так лицо Государя и осталось неувиденным.
   Тихобразов следовал в двух шагах за ним и оставил его внизу лестницы, ведущей наверх.

   413

Утро Государя в Ставке. – Последний доклад Алексеева.
   А спал – опять хорошо, и сон возвращал здоровье духа. Потому спал хорошо, что как ни раздавлена душа, – а ничто не совершено против совести. Ужасный, крушительный шаг – а не против совести.
   Ещё и потому стало много спокойней, что вечером, преодолев свою нелюбовь к телефону, просил попытаться соединить с царскосельским дворцом (это, очевидно, шло теперь не только через Петроград, но и через думский контроль). Долго соединяли – и вдруг удалось. И Николай услышал далёкий, слабый, еле внятный, непохожий – но голос своей Аликс. И – затрепетало сердце, как всегда волновался он при каждой новой встрече с ней. И – сжалось, что горько упрекнёт…
   Но Солнышко Аликс не упрекнула его ни намёком, только хотела успокоить и передать любовь.
   А ещё сказала, что казаки вовсе не предали, были на местах при дворце, это какая-то сплетня.
   И от этого очень возродилось сердце. Ничто так не убивает, как измена. Ничто так не поднимает, как верность.
   Во Пскове – ему изменили. Рузский – изменил. Оплёл, оморочил. (А как он верил ему! – и неудачу под Лодзью и на левом берегу Вислы свалили на Ренненкампфа. А виноват был Рузский.)
   Николаша – изменил. Брусилов – изменил. И Эверт.
   Не поворачивалась мысль упрекнуть и Алексеева. Столько работали вместе и так хорошо. Такой добросовестный, немудрящий, честный. Что-то он засуетился просто, напутал.
   Сегодня утром пришла и дорогая телеграмма от Аликс, ободрительная. Вчерашняя, когда уже узнала всё.
   И очень подбодрила ночная телеграмма Хана Нахичеванского. Ах, любимая гвардейская кавалерия!.. Ах, сколько верных и любимых оставлено!
   Но почему подбодряющие голоса всегда опаздывают?.. Почему они не достигают вовремя?.. Как и в чёрный октябрь Пятого года…
   И вопреки погоде, это редко: вчера, в ясный морозный день, стояло отчаяние колóм, холодной горой. А сегодня, в унылый ветреный, смягчилось.
   Даже – проходило. Хотя в груди сплелась такая сложность – не высказать. И ещё хуже он понимал: что же произошло во Пскове?
   Чего только не может вынести сердце! – даже проходило.
   И дал телеграмму Аликс: что отчаяние – проходит. Чтоб и её укрепить.
   А тут уже – подъезжала из Киева и Мамá, разделить его горе и одиночество.
   Чего совсем не ожидал: что отречение не откроет ему пути в Царское Село. Теперь он – частное лицо, отчего же могут не пустить к семье? А вот получалось, что не пускали.
   И неизвестно, кто запретил, а ехать нельзя. И неизвестно, к кому обращаться.
   Сперва – туда, и чтобы дети выздоровели. А потом, очевидно, пока всё уляжется и до конца войны – надо будет уехать в Англию. Совсем недавно, в феврале, Николай написал хорошее письмо Джорджи. Он несомненно будет рад принять их всех в Виндзоре.
   Что за судьба: их юная близость с Аликс началась в Виндзоре, – и вот старыми, усталыми, раскоронованными, с пятью детьми – они опять приедут туда.
   Но после войны, конечно, надо вернуться в Ливадию. Ливадию-то оставят, не могут отобрать.
   Чего самого простого Государь не догадался потребовать позавчера от депутатов – это безопасности, свободы передвижения – для семьи и для всей династии.
   Как-то это само собой подразумевалось.
   Да ведь он думал – Михаил будет царём. Кто ж мог подумать, что и Михаил отречётся?
   Непонятно – в какое ж теперь состояние перешла Россия? Республика?
   Продирал озноб от мишиного Учредительного Собрания. Какая пошлость – не стало в России трона!
   Но уже то хорошо, что прекратились безпорядки в Петрограде. Лишь бы так продолжалось и дальше.
   Значит – и не без пользы отречение. Значит – надо было.
   И только обрывалось тяжко, когда вспоминал, что и любимый Балтийский флот заболел.
   Но, даст Бог, оправится.
   У себя на столе нашёл несколько опоздавших писем и телеграмм. Одна из них была – от английского военного представителя при Ставке генерала Хенбри Вильямса, да почти государева друга. Три дня назад отсюда посланная вдогонку, нигде не нашла и сюда же вернулась.
   Хенбри писал: он – старый солдат, и Государю известна его личная преданность, только поэтому он смеет обратиться с советом. А совет сам – не был уловим, ничто не договорено, но кажется так: не посылать с фронта войска против волнений, но разделить с народом тяжесть бремени власти.
   Ответственное министерство?.. Вот, даже и такой друг…
   Всё. Теперь тяжесть не только разделена, а вся отдана.
   С Вильямсом и другими сидеть за обедом – теперь Николаю не предстояло. Вчера вечером с Алексеевым в перескакивающем разговоре определяли, в чём же будет новый статут. И определили: никаких приглашённых лиц к царскому столу, в том числе и иностранных представителей.
   Оно и легче. Оно и раньше, когда темно бывало на душе, – сколько усилий требовал перед завтраком и перед обедом церемонийный обход всех выстроенных в зале гостей, человек около тридцати, – шестьдесят усилий ещё что-нибудь сказать кроме общего обеденного, шестьдесят личных взглядов, шестьдесят рукопожатий.
   Дико было видеть из окна кабинета – на той стороне площади на ратуше – красный флаг. Флаг, который раньше казаки вырывали, выбивали у незаконных сходбищ, – теперь по ветру туго плескался на высоком шпиле над губернаторской площадью. И два красных же куска материи свисали до земли у входа в земскую управу.
   Около городской думы расклеен был на стене какой-то крупный лист – и около него сменяющаяся толпа всё время читала. И отходила, и подходили новые. Обменивались голосами, беззвучными через ветреную площадь.
   Отречение…
   И Государь смотрел на своё отречение, как из засады.
   А между тем – подошло время обычного доклада у Алексеева.
   Пока не приехал Николаша – разве не естественно продолжать исполнять обязанности? И значит – пойти на утренний доклад?
   Очень хотелось! По крайней мере, ещё сегодня пойти, хоть в последний раз! Он так привык! Он не мог отказаться в один день.
   И минута в минуту, как всегда, пошёл в квартирмейстерскую часть, сопровождаемый одним Мордвиновым.
   «Маленький капитан» самозабвенно отрапортовал ему перед входом.
   Всё как прежде, очень подбодрил.
   Внизу поздоровался Николай – с полевым жандармом, со швейцаром.
   И Алексеев – тоже спустился навстречу, как всегда, на пол-лестницы, хотя замешкался.
   При оперативной части доклада всегда присутствовал генерал-квартирмейстер, потом уходил, оставляя Государя с Алексеевым наедине. Но сейчас в докладной комнате кроме Лукомского был и Клембовский. Зачем же двое? Оба они состояли в Ставке недавно, Николай к ним не привык, они его стесняли. Сегодня – лучше бы наедине с Алексеевым.
   Это была комната рядом с оперативным отделением. Она называлась «кабинет Государя», хотя он приходил сюда только на доклады. И – кресло, в котором Государь всегда сидел, принимая доклад, несколько венских стульев вокруг стола с зелёным сукном и пять больших стоек для карт пяти фронтов.
   Как любил Николай и этот тихо-бумажный кабинет, и это постоянное расположение, этот обязательный час в своём дне, даже в воскресенье, придававший смысл всем остальным двадцати трём часам. Тягуче-скриплым голосом, как будто недовольный, никогда не торопясь, со своей методичностью, Алексеев обычно перечислял главные события, главные принятые решения, главные перемещения частей, назначения лиц, ход и потребности снабжения, – а Государь кивал, одобрял, иногда немного поправлял насчёт лиц и их наград, и – всё запоминал, по свойствам памяти своей, и вообще цепкой, и особенно склонённой к военной жизни.
   И сегодня он так же сел, и Алексеев так же, а те стояли двое по углам зачем-то. Похоже на прежнее, а ощущалось – что последний раз. Алексеев не сказал – «больше не приходите, Ваше Величество», но в краткости да и пустоте фраз, сильно расставленных паузами, – а при озабоченном лице особенно выдвигались острые брови Алексеева, – чувствовалось, что доклад этот досаден ему.
   Да и что, правда, было говорить о фронте, когда там даже одиночные выстрелы не звучали, не то что военные действия. Немцы не воспользовались революцией, но замерли, давая ей совершиться.
   Чередили недвижные названия и закоснелые военные формулировки.
   А Николаю было – всё равно хорошо. Вот это покойное сидение и слушание, и пока он сидел и слушал – ещё как будто ничто не совершилось, ничто не лопнуло, не треснуло, не упало. А когда он встанет и уйдёт отсюда – он опять попадёт в свою непонятную, позорную пустоту.
   И он хотел бы, хотел бы, чтобы доклад тянулся. Но по скромности не мог для того предпринять никакого хода.
   Он с любовью смотрел на безхитростного, неблистательного, но честно преданного Алексеева, самоотверженного в труде. На его вечно надвинутые брови, наморщенный лоб, голый до темян, да и на голове еле растёт, нос картошкой, фельдфебельские расставленные и вскинутые усы.
   Он – любил его. Как своё избрание, своё творение, не всем понятное.
   Кажется – кончилось, и надо было… Надо было…
   Николай медленно-медленно встал из кресла и сказал, волнуясь:
   – Тяжело мне расставаться с вами, Михаил Васильич. Грустно быть на докладе последний раз… Но воля Божья – сильнее моей воли. Верю, что Россия одержит победу.
   Крепко пожал руку (едва удержась от поцелуя).
   И, уже стоя, стесняясь изложил последнюю просьбу: к кому бы теперь обратиться, с кем бы это согласовать: о проезде в Царское Село? А по выздоровлении детей – на Мурман и в Англию? Но так, чтобы после войны вернуться в Ливадию?..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация