А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3" (страница 13)

   И дальше: три энергичных, популярных, на всё готовых человека – на троне, во главе армии и во главе правительства – ещё могли бы всё спасти.
   То есть?.. Михаил? Николай Николаевич? И, тогда, сам Милюков?..
   А Михаил – слушал, слушал, и как ни старался быть спокойным, но стало его поводить. Ещё взгромоздить на себя и такое: часть подданных подавлять силой оружия?
   Насколько было б легче, если бы все они говорили в одну какую-нибудь сторону! А так – выбор стал совсем смутен.
   Да подумал так: все они тут, кроме двоих, члены ли Временного правительства или Думского комитета, – все хотели от него отречения. Так – как же тогда вместе с ними править? на кого же опираться? Все эти люди столько воевали против правления брата, поносили трон. И – свергли. А теперь – станут его правительством?
   Нет, политика – это что-то непереносимое! никогда бы не касаться её.
   А говорить подходило – как раз великому князю. Отвечать, решать.
   Но он не был готов!
   – Господа… – потянул Михаил Александрович со слабостью. – Если между вами нет единства, то – как же мне? Мне – трудно…
   Замялся. И все замялись.
   И предложил великий князь: не может ли он теперь поговорить отдельно с… с кем же, по порядку чинов, если не с председателем Думы и, очевидно, с председателем Совета министров?
   Князь Львов? Князь, при своём чистом, полублаженном виде, не имел определённого мнения. Он мог и говорить, пожалуйста. Мог и не говорить.
   А крупный, самодовлеющий и, кажется, всевластный Родзянко – смутился. (Почему это – именно с ним. Будет выглядеть как сговор с монархией за спиной общественности?..) Он ответил, что все здесь – одно целое, и частных разговоров никто не может вести.
   И – покосился боязливо на Керенского.
   О, как этот мерзавец вырос в силе! Да он и был уже главный среди них? Вот уж нестеснённый, вот уж самый свободный здесь человек, он разрешил галантно:
   – Наш нравственный долг, господа, предоставить великому князю все возможности для правильного и свободного решения. Лишь бы не было посторонних влияний, телефонных разговоров.
   Без телефона? – великий князь согласился.
   Мог бы возразить Милюков: невыгодная комбинация? Но зато он сам выступил дважды.
   А Гучков, – Гучков, если б сейчас его допустили тет-а-тет на две минуты, подал бы мысль: Ваше Императорское Высочество, да не беритесь вы решать в полчаса, не давайте себя загнать в клин! Потребуйте день, два! Почему отречение Государя не опубликовано? Дайте его узнать России, и будете думать вместе с Россией! Потребуйте два дня, – а за это время можно успеть даже в Ставку – и там истинное место ваше!..
   Нет! Не мог Гучков при всех, при Керенском, передать Михаилу своего ума. И – вообще не мог. Сам Михаил – не тот. Приход его к власти – благодетелен, но видимо невозможен. Да и Гучков – не тот, вдруг почувствовал исчерпание сил. Изъездился, изговорился вчера?
   А между тем Керенский преградил путь великому князю:
   – Пообещайте, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой!
   – Её нет здесь, – улыбнулся Михаил печально. – Она в Гатчине…
   Великий князь с Родзянкой и Львовым ушли в другую комнату.
   А тут – разбрелись, обсуждали, кто-то ещё спорил с Милюковым, так и не вставшим с дивана. Гучков сказал Некрасову и другому Львову, остолопу:
   – Вы толкаете страну к гибели. И я с вами по этому пути не пойду.
   Шульгину сказал:
   – От вас не ожидал. Вы слишком быстро катитесь.
   Но и с Милюковым не стали сговариваться.
   Терещенко ходил, выглядывал в окна на Миллионную – как там гуляют с красными бантами и нет ли толпы сюда, в дом, линчевать их всех.
   Прибывший с опозданием волосатый Ефремов показал Гучкову сегодняшний номер «Известий рабочих депутатов». Там была грозная статья против вчерашних слов Милюкова о регентстве.
   Да той речи в Екатерининском зале, да ничего за минувший вечер Гучков и не знал из-за поездки.
   Действительно, положение было столь упущено, что возвращаться можно было только гражданской войной. Очевидно, начав с ареста Исполнительного комитета.
   Да Гучков бы – готов? Если этим угрозчикам уступать, так будет только хуже.
   Тут он вспомнил, что со вчерашнего дня Маша ничего о нём не знает. И пошёл спрашивать, где телефон.
   В столовой две горничные в присутствии княгини накрывали завтрак на всех гостей. Телефон же оказался в коридоре.
   Но едва только Александр Иваныч снял трубку – рядом с ним вырос нервный, изгибчатый Керенский. И – уставился.
   – Вы – что? – спросил Гучков совсем уже невежливым голосом.
   Керенский, нисколько не смутясь, самоуверенно даже не сказал, а заявил:
   – А я хочу знать, с кем вы будете говорить!
   – Почему это вас может интересовать? – из-под нахмура еле спросил Гучков.
   – А может быть, вы желаете вызвать воинскую часть и посадить Михаила силой?
   Дурак-дурак. Как они все обучены урокам западных революций.
   А впрочем – стоило бы.
   – Нет, с женой. Оставьте меня.
   Отошёл, но так, чтоб слышать издали, невежа.

   Зачем он с этими двумя уединялся – Михаил и сам не знал. Просто – выиграть время, подумать?
   Да на Львова он не надеялся, но на Родзянку всегда надеялся. Может быть, тут, взакрыте, что-нибудь ясное подскажет?
   А Родзянко, со своей высоты и самоварности:
   – Надеяться не на что, Ваше Императорское Высочество! Вооружённой силы нет ни у вас, ни у меня. Единственное, что я могу вам гарантировать, – это умереть вместе с вами.
   – Благодарю вас, – улыбнулся Михаил.
   Получалось так, что если принимать трон – то начать надо с того, что обмануть их всех? Тайком от них ото всех – бежать? И не успев посоветоваться с Наташей? Просить отсрочки до завтра, а ночью убежать? И даже придётся тайком от своего приставленного тут караула?
   А Родзянко, как угадывая:
   – И нельзя увезти вас из Петрограда, все автомобили проверяются.
   Нет, не тот был момент, чтобы вскакивать на коня. Не армейская атака. Один.
   – Благодарю вас, – тихо сказал Михаил. – Разрешите, я теперь побуду совсем один.

   Великий князь вышел в гостиную застенчиво. Совсем не царственный.
   А видно было, что все прения измучили его.
   Он заговорил стоя – и так никто и не сел, выслушивали стоя. Голос его был комнатный и даже нежный:
   – Господа. У меня не было бы колебаний, если бы я верно знал, чтó лучше для России. Но вот и в вашей среде нет единодушия. Вы – представители народа, – развёл он длинными, тонкими пальцами, – и вам видней, какова воля народа. Без разрешения народа и я считаю невозможным… принять… Так что очевидно… лучше всего… отречься… Так что отложим до… Учредительного Собрания?
   Вот и всё.
   Молчали.
   Но развязный Керенский тут же высунулся:
   – Ваше Высочество! Ваш поступок оценит история, ибо он дышит благородством. Я вижу – вы честный человек. Отныне я всегда буду это заявлять. А мы, Ваше Высочество, будем держать священную чашу власти так, что не прольётся ни одной капли этой драгоценной влаги до Учредительного Собрания!
   Михаил Александрович улыбнулся.
   Все молчали.

   378

Пешехонов с квартирьерами пулемётчиков.
   Как условились накануне, Пешехонов сегодня с утра заехал в Народный дом за квартирьерами 1-го пулемётного полка, ехать выбирать помещения. Опять не без труда проник он через строгую самоохрану – а внутри узнал, что пулемётчики уже не желают двигаться.
   Да почему же?
   Оказывается, комитет заказал к восьми утра прислать автомобиль, его не прислали, – в этом проявлено неуважение к полку и замысел против него, и они теперь никому не верят и с места никуда не сдвинутся.
   Но – гибла канализация Народного дома, уже моча заливала в одном месте коридор, пропиталась стена. Пешехонов в комнате полкового комитета настойчиво уговаривал товарищей выборных солдат. Может быть, другому кому это бы не удалось, но у Пешехонова очень уж простой был вид – мещанина с круговой машинной стрижкой, упавшие в бороду усы, – и солдаты дали себя уговорить. Согласился ехать с ним в автомобиле сам председатель комитета, прапорщик военного времени, тоже из простых, и один развязный солдат.
   Сели они на заднее сидение и, всё же не доверяя Пешехонову, как бы он их вокруг пальца не обвёл, сами указывали, направо ли ехать, налево, и около какого здания (каждого большого) останавливаться, – и чтобы объяснял им Пешехонов, почему в этом доме нельзя или неудобно.
   С тоской подумал Пешехонов, что гнетут его комиссариатские дела, а он так и весь день проездит с ними. Иногда ему не верили, ходили сами проверять, а его заложником с собой брали, чтоб не уехал.
   И – не мог он их направить! Да и сам толком не придумал, куда же их? В одно место не помещались, а в разные места не хотели.
   Так само собой докатили они до Ботанического сада на Аптекарском острове.
   – А это что за дом? – приглянулся им.
   А это был – знаменитый Гербарий, гордость России, и не много таких во всём мире. А снаружи здание, правда, – как большая казарма.
   Испугался Пешехонов, стал прапорщику объяснять, что здесь невозможно, – никакого впечатления, образование прапорщика оставляло желать…
   Пришлось идти смотреть. Застали одного сторожа, научного персонала никого не оказалось, работ никаких, тем хуже, хоть бы белые халаты напугали. А внутри – чистота, всё наблещено, светло, тепло. Квартирьерам сразу понравилось:
   – Вот тут мы и поместимся!
   Пешехонов аж руками всплеснул:
   – Да нельзя же, господа! Редчайшие коллекции!
   – Чего это?
   Тогда он хитрей:
   – Смотрите, комнаты маленькие. Для жилья никаких приспособлений, и нары делать не из чего.
   – А мы на полу! Полы тут чистей твоей кровати.
   – Ну и сколько тут вас поместится? Две-три роты? А уборных опять же мало.
   Еле утянул их, не хотели уходить. Пошли дальше по Ботаническому. Теплицы. Тут тоже им понравилось.
   – Да как же вы будете здесь спать? Везде – жирная земля, сырость, сейчас же начнёте болеть.
   Замялись. Хотели в Гербарий возвращаться.
   Тут один служащий сада сказал, что рядом стоят совсем пустые и вполне подходящие – министерские дачи.
   – Какие?.. Министров?
   Очень это им зажадалось! Там жить, где прежде министры испомещались? – очень! Попробовать, как это!
   – Туда ведите!
   Какие ж там дачи? Соседний участок был – та самая дача министра внутренних дел, где в 1906 году жил Столыпин и был взорван.
   – А там ещё – флигеля́.
   Тут в заборе был и пролом для краткого хода, снег примят, так и пошли.
   Флигели были брошены, неухожены, нетоплены, везде безпорядок, сор, но мебель на месте. А одна комната оказалась увешанной и устланной коврами, а на столе стоял действующий телефон, как будто кто-то здесь только что жил. (Служащий объяснил, что на святках тут отдыхал Протопопов.)
   Хотя помещения были для солдат совсем неподходящие, но после этой комнаты уверились квартирьеры, что – берут. Наверно, эту – для комитета наметили.
   – Сами видите, – выгадывал теперь Пешехонов, – на всей Петербургской стороне подходящих помещений нет. Зря вы из Ораниенбаума ушли.
   – Ну може, може… – шмыгали носами. – А поживём теперь у министров.
   Выходили к набережной Невки через двор. На месте когда-то взорванной дачи стоял теперь памятник Столыпину – не большой, не площадной, но всё же увеличенного роста, бронзовый и на пьедестале.
   – Кто это, знаете? Зачем тут? – спросил Пешехонов.
   Ничего не знали – ни фамилии Столыпин, ни – какой взрыв.
   – Это был – большой помощник у царя! – объяснял комиссар. – Он жестоко расправлялся с революционерами. Он подавил первую революцию.
   Подумал про себя со злорадством: первым делом, конечно, памятник повалят.
   А солдат высморкался на снег, вытер нос:
   – Нехай себе, он нам не помеха.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация