А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Павел I" (страница 95)

   В прихожей поднялась волна дикого гула. «Преображенцы идут царю на выручку!» – мелькнуло в голове у Штааля. Он прерывисто закричал, задыхаясь, выбежал из прохода в библиотеку, увидел сбоку какую-то фигуру, вытянувшуюся у книжного шкапа, сам шатнулся в сторону и прижался к другому шкапу. На пороге прихожей вырос Николай Зубов с зверским выражением на лице. Он на секунду остановился, затем тяжёлыми, медвежьими, переваливающимися шагами, странно расставив руки, медленно побежал к двери спальной. Штааль впился в него глазами. Зубов замер на пороге, тяжело вдохнул воздух и, низко наклонив голову, ринулся в спальню. Ещё несколько человек пробежало по библиотеке. Перед Штаалем мелькнул Яшвиль с окровавленной шпагой в руке. В спальне внезапно потух свет, что-то упало, послышался треск разбившегося стекла, затем долгий отчаянный крик. Штааль завизжал и бросил шпагу на дверцы шкапа. Дикий рёв голосов покрыл крик императора. На пороге спальной показался Беннигсен. Он притворил за собой дверь и вложил в ножны шпагу.
   …Рёв за дверью внезапно понизился, перешёл в шипящий шёпот и оборвался. На мгновенье настала мёртвая тишина.
   Несколько человек выбежало из комнаты. Один что-то оживлённо бормотал, дёргаясь лицом и размахивая руками. Другой, шедший на цыпочках, яростно на него зашикал. Третий выскочил из прохода, схватился за голову и снова вбежал в спальную. Библиотека наполнялась людьми, вбегавшими из спальной, из прихожей, с лестницы. Было, однако, тихо. С зажжённой свечой в высоком подсвечнике прошёл по библиотеке Беннигсен. Штааль, всё ещё у шкапа, еле дыша, смотрел на открывавшуюся дверь спальной. Он немного подумал, взял шпагу и, крепко сжимая рукоятку, на цыпочках, неуверенными неровными шагами прошёл в спальную.
   На полу длинной комнаты горела свеча. Штааль сделал несколько поспешных шагов и прирос к полу, не отводя глаз от лежавшей на ковре страшной белой фигуры с высунутым языком и выпученными глазами на окровавленном синем лице. Быстро колеблющееся пламя дымящей свечи тускло освещало то судорожно сведённые босые желтоватые ступни, то концы шарфа, затянутого узлом на шее, то узкую, криво загибавшуюся чёрную лужу у стола с лежавшей в ней чернильницей. Кто-то зажёг о свечу огарок и, низко наклонившись, старательно прилеплял его к столу, капал воском на дерево, заслоняя пламя дрожащей рукою. Стало чуть светлее. Штааль увидел сорванную со стола решётку, валявшиеся на полу куски слоновой кости, опрокинутые ширмы, стул с повисшим на спинке камзолом, под ним белый шёлковый чулок. Человек, засветивший огарок, ахнул и бросился поднимать ширмы. Молодой, бледный офицер без шарфа, ползая на коленях, торопливо подбирал осколки решётки и стекла. Беннигсен двумя пальцами поднял чернильницу, осторожно поставил её на бумагу и, взяв со стола песочницу, посыпал чернильную лужу. Штааль подвинулся к ширмам, заглянул в лицо офицеру без шарфа и выбежал на цыпочках из комнаты.
   Он пробежал, не останавливаясь, по внутренним покоям. Везде вспыхивали огни. Михайловский замок просыпался. Спереди нёсся гул голосов, крики, тяжёлый, быстро приближающийся топот. По зале с ружьями наперевес бежали великаны преображенцы царского батальона. Впереди их был старый солдат с очень мрачным и решительным выражением на лице. «Поздно!» – захохотал Штааль, высунув язык. Убийцы разбегались. Штааль бежал изо всей мочи, сам не зная куда. Им овладел припадок бурной энергии, всё росший от быстрого бега. Он жаждал деятельности, жаждал самоотверженных подвигов и был совершенно готов тотчас пожертвовать жизнью.

   XXXIV

   Из-под разодранного шпорой шёлка лезло что-то серое. Штааль поспешно сел и наклонился над тонким прорезом. «Ах, какая досада! – сказал он (в эту ночь не он один говорил вслух сам с собою). – Так и есть, разорвал… Или уйти отсюда, чтоб не догадались кто?..»
   Он опомнился и негромко засмеялся. В смехе его не было ничего истерического. Ему действительно было смешно. «Шёлк, шёлк порвал, этакий гадкий мальчик!..» Он хотел было прилечь снова, но раздумал. Было полутемно. Две свечи горели перед ним в канделябре, на высокой тумбе. Их свет резал глаза. Штааль хотел встать, потушить свечи, чтоб лечь снова, но опять раздумал. Над свечами стенные часы показывали пятый час. «Vidit horam, nescit Horam»,[330] – вспомнил Штааль, вздрогнув. – Тогда они пробили один удар. Значит, был час. Или половина первого?.. Одна стрелка продолжала другую: половина первого. Ну да… (он с напряжением, щуря в полутьме глаза, проверил по циферблату). А потом на санях несколько минут, больше никак не могли ехать. Потом шли садом… Вороны каркали. Когда же это произошло?» Впоследствии никто не мог точно сказать, в котором часу был убит император (почему-то всех очень интересовал этот вопрос, и ещё больше то, сколько времени заняло самое убийство). «Значит, часа четыре прошло, ежели теперь пятый».
   Штааль всю ночь провёл в замке. Овладевший им припадок самоотверженной деятельности скоро пошёл, – в особенности оттого, что делать ему было нечего. Он почувствовал усталость, какой никогда до того не знал. В осветившихся покоях ожившего заколдованного замка носились люди. Всё сливалось в перегруженной душе Штааля. Он помнил, что видел издали полуживого Александра Павловича. Его два человека испуганно вели под руки. На великого князя было страшно смотреть. Видел Штааль и Марию Фёдоровну, и всю царскую семью, и главарей заговора с Платоном Зубовым, который опять начал щуриться, и врачей, и штатских, и военных. На мгновенье его внимание остановили какие-то высокие монахи. «Они что здесь делают?» – удивился Штааль и долго не мог понять, откуда взялись в такую ночь духовные лица. На площади в невиданном множестве горели фонари. За окнами проходили войска, слышался глухой гул, грозно гремели барабаны. «Ожила Россия!» – сказал кто-то, и все восторженно повторяли эти слова. Потом царская семья отбыла в Зимний дворец. Потом помнились Штаалю столы, заставленные бутылками, толпившиеся вокруг них невесело, но буйно шумевшие люди. Ещё какие-то офицеры спали на диванах, на сдвинутых креслах, на полу. Штааль очутился в этой дальней комнате, где никого не было, куда почти не доносился шум. Он прилёг на диван, но не заснул. По крайней мере, теперь ему казалось, что он не спал ни минуты, – хотя по расчёту времени это было неправдоподобно. «Не всё ли равно?.. Но что же теперь делать?..»
   Штааль сорвался с дивана, точно вспомнил о чём-то очень важном, и побежал по направлению к т о й комнате. Покои Михайловского замка были ярко освещены по-прежнему и в комнатах всё ещё бродило множество людей. Но порядка уже было больше. В ту комнату Штааль не попал. У дверей внутренних апартаментов часовые никого не пропускали. «Ну, да я всё видел, – успокоил себя Штааль, глядя с досадой на закрытую высокую дверь. – Вот разве что не видал, как т у д а вошёл Пален. Он, однако, прибыл в замок, как раз. когда всё кончилось. Странно… И на память я, жаль, ничего не взял в спальной. Эх, досада… Надо было захватить хоть кусочек решётки, – всю жизнь бы показывал…»
   – Что? Нет, брат… Император Александр давно отбыл в Зимний, – сказал около него кто-то. Штааль с удивлением оглянулся: сочетание имени «Александр» со словом «император» резнуло его ухо. – В самом деле, у нас теперь император Александр, – подумал он. – Вот странно! Никогда не было Александров на престоле. Впрочем, не всё ли равно?.. Да, так что же теперь делать? – вслух сказал он, отходя от двери. – Не домой же на Хамову ехать?» Ему хотелось есть. Он помнил, что дома была ветчина, сыр, пиво. «Ну а дальше? Завтра на службу, что ли? На какую же службу? К Уварову? Уваров был при Павле для личных услуг. Вот тебе и личные услуги…» Штааль засмеялся так, как смеялся Уваров, говоря о пажах. Он почувствовал, что в душе его всё выжжено начисто и навеки. «Теперь на всё наплевать… Да как же я давеча хотел отдать жизнь за родину?.. – удивлённо спрашивал он себя. – Ведь правда, хотел, жаждал! Ну и хотел, а теперь больше не хочу. Теперь на всё наплевать!..» Он искал и не находил в себе ни угрызений совести, ни душевной муки. «Тяжело, конечно… Да, тяжело, но легче, чем было вчера. Разумеется, много легче, и сравнивать даже нельзя, – подумал он с полной искренностью. – Больше никаких ваперов… Наша взяла, вполне удалось дело». На Штааля нахлынула радость при мысли об избегнутой опасности и о предстоящих наградах. «Все видели, что я был среди первых. На витой лестнице я пятым стоял, все свидетели могут подтвердить», – говорил он, точно кого-то убеждая.
   Насков своей лошадиной походкой прошёл по залу и, увидев Штааля, протянул ему влажную руку.
   – Тиран всё-таки жив, сын мой, – сказал он с таинственным видом, выждал мгновенье и пояснил шутку: – Титулярный советник Тиран, тот, что при Палене состоит.
   Штааль с досадой отвернулся, незаметно вытер руку и пошёл дальше. Перед овальной передней, у парадной лестницы, навстречу ему бросился Иванчук. Он заключил Штааля в объятия:
   – Ну, поздравляю… Молодцы!.. От всей моей души поздравляю. Истинные молодцы!
   – Да пусти! Отстань! – сердито сказал Штааль. Иванчук, однако, не обиделся. Теперь он видел в Штаале как бы начальство.
   – Молодцы! Одно слово, молодцы, – говорил восторженно Иванчук. – Ведь я знаю, ты участвовал в дельце. Признаюсь тебе теперь, участвовал и я. Только мне граф приказал дежурить в его доме: были важные распоряжения… Ах, как я рад… Поздравляю… Ну, расскажи, жарко было, а?
   Штааль нехотя принялся рассказывать и почувствовал, что рассказывает не без удовольствия, хоть для приличия он морщился при некоторых подробностях, показывая, как ему было тяжело «убивать человека». Роль его в деле была достаточно опасна, можно было не приукрашивать рассказа. Но как только Штааль сообщил, что в самом убийстве не принимал участия, по выражению лица Иванчука он понял, что этого лучше было не рассказывать.
   – Ну да, конечно, ты не мог важную роль играть в этаком деле, – уже несколько иным тоном сказал Иванчук и сообщил Штаалю подробности убийства.
   – Душили Николай Зубов и Яшвиль, а шарф, говорят, дал Скарятин. Но первая персона в деле был натурально патрон, Пётр Алексеевич. Он теперь истинный диктатор…
   – Ты его видел?
   – Нет, где же? Его-то и жду… Граф всю ночь носится по городу, всё разные меры принимает. Войска объезжает, генералов рассылает как мальчишек. Ведь с Англией покойник довёл нас до войны, – я давно говорил… Аресты идут вовсю. Вся павловская шайка схвачена, Аракчеев задержан на заставе. Вот только Кутайсов сбежал, верно к Шевалихе… Экая голова Пётр Алексеевич, и сила истинно дьявольская! Другого такого человека нет во всей России. Из нынешнего дельца без него ничего бы не вышло… Ведь это он преображенцев остановил, – я тебе говорю: как из земли вырос. А то они бы всех нас на штыки подняли. Любили, любили покойника, мужичьё… Был бы нам всем репремант.
   Иванчук рассказывал уже как очевидец. Штаалю вдруг вспомнился мосье Дюкро, то, что он говорил о Баррасе после Девятого Термидора. «Только бы иметь успех, все за тобой побегут… Совсем как тогда Дюкро…»
   – Да, кстати! – воскликнул Иванчук. – Знаешь ли новость? Знаешь, кто ещё скончался этой ночью? (он выждал несколько секунд, устанавливая, что Штааль не знает новости). Баратаев… Николай Николаевич Баратаев.
   – Быть не может!
   Штааль глядел с радостным изумлением на Иванчука.
   – Быть не может! От чего?
   – Не знаю, кажется, от аневризмы, скончался скоропостижно. В канцелярию только что прибежали слуги сказать. Вчера был здоров, а нынче нашли мёртвым.
   – Может, самоубийство?
   – С чего ты взял?.. Ах, вот и Пётр Алексеевич, – вскрикнул, меняясь в лице, Иванчук.
   В вестибюль, в сопровождении целой свиты, вошёл граф Пален. Иванчук с восторженным лицом бросился ему навстречу. «Это, кажется, Сикст V сразу выпрямился и бросил костыли, как только избрали его папой, – с улыбкой подумал Штааль, глядя на Палена. – Пётр Алексеевич, правда, и прежде без костылей обходился, а всё же теперь словно стал выше ростом…» Штааль отметил в памяти это наблюдение, которое показалось ему очень тонким. Иванчук, восторженно улыбаясь и, видимо, рассыпаясь в поздравлениях, старался на виду у всех горячо пожать Палену руку. Свита смотрела на него с неудовольствием. Военный губернатор равнодушно поздоровался с Иванчуком, о чём-то его спросил и, нахмурившись, отдал какое-то распоряжение. Иванчук закивал головой и побежал к выходу.
   Пален в сопровождении свиты поднялся по лестнице. «Ну, что ж, и я не хуже других, – сказал себе Штааль решительно. – Довольно я валял дурака…» Он немного выступил вперёд и, почтительно поклонившись, стал сбоку от двери с написанным на лице сознанием некоторых заслуг перед родиной. Пален ласково кивнул ему головой, остановился и подозвал его к себе.
   – Вы хорошо себя вели, я не забуду вашего поведения, – сказал он громко. (Штааль вспыхнул от радости.) – Продолжайте служить так дальше… Сейчас дела очень много, а людей мало. Мне все нужны, все… Каждого должно утилизовать в высшую меру возможности.
   Он немного подумал.
   – Ведь вы состояли при покойном адмирале де Рибасе, которому поручено было укреплять Кронштадт?
   – Так точно, ваше сиятельство. – Штааль подумал, что все его ответы Палену почему-то постоянно сводились к этой фразе: «Так точно, ваше сиятельство». Он хотел что-то добавить, но Пален его перебил:
   – Это дело ныне сугубо важно. Флот лорда Нельсона может всякую минуту появиться перед нашими берегами. Надеюсь, что войны не будет, ибо для неё более нет причины. Но уверенности не имею и, все должные меры приняв, войны не опасаюсь нимало. При случае окажем мы лорду Нельсону приём, которого долго не забудет, – ещё повысив голос, во всеуслышанье сказал Пален. – По этой причине храбрые и знающие люди теперь весьма в Кронштадте необходимы, и как вы там служили, то вновь вас туда назначаю.
   – Слушаю-с, ваше сиятельство, – произнёс разочарованно Штааль.
   Пален пристально на него посмотрел:
   – Полагаю, что по вашей службе при адмирале знакомы вы с Кронштадской фортецией и с цепью береговых укреплений?
   – Обязываюсь доложить вашему сиятельству: весьма мало, – сказал Штааль, покраснев.
   Пален усмехнулся.
   – Жаль, что не успели ознакомиться, – помолчав, проговорил он. – Тогда оставайтесь здесь: там нужны люди знающие.
   Он тронулся было дальше, но, что-то вспомнив, остановился снова. Усмешка на его лице стала необычно благодушной.
   – Даю вам другое поручение… Я приказал плац-майору Горголи нынче в утро заарестовать французскую артистку Шевалье. Она весьма мне подозрительна, не агентка ли господина первого консула? Надо поставить иностранных агентов на место, и французских, и немецких, и всяких других, – сказал он, опять подняв голос. – Довольно они у нас хозяйничали! Мы не французской, не прусской, не английской, а единственно русской партии… Извольте, господин поручик, отправиться к плац-майору Горголи и, сказав ему, что мною присланы, возьмите госпожу Шевалье под караул. Натурально у неё в доме при ней и останьтесь впредь до нового распоряжения… Караул над прекрасной дамой, надеюсь, будете иметь нестрогий. Однако полномочия вам вверяю совершенные, – добавил Пален с насмешкой в голосе. – Прощайте, поручик.
   Он направился дальше в сопровождении свиты. Штааль смотрел им вслед. После этой ночи всё точно отскакивало от его души. На большое повышение в чине, на стотысячную денежную награду слова Палена как будто не походили. «Однако же он сказал: „Я не забуду вашего поведения“. Это очень важно… Нехорошо, что я отказался от Кронштадта, но и беды большой нет. Не такой я осёл, чтобы теперь фортециями заниматься. – Штааль понимал, что ему в награду дана госпожа Шевалье. – Да, конечно, позиция караулящего офицера будет выигрышная». При этой мысли у него сладко забилось сердце. Ему на долю выпадало то, о чём он мечтал. Но он чувствовал, что было в этой своеобразной награде, данной после разговора о Кронштадте, нечто весьма пренебрежительное. «Не беда… Только он одной Шевалихой не отделается, нет. Будет ещё разговор и о другом. Он ясно сказал: „Я не забуду вашего поведения“. А и забудет, так мы напомним… Пора, пора домой. Поужинаю и лягу», – подумал Штааль, чувствуя, что ему очень хочется есть. Он спустился по лестнице, направляясь к выходу на Фонтанку.
   В одном из коридоров замка, за полуоткрытой дверью, Штааль услышал плеск воды, увидел медные ванны, умывальники, водоём. Это были бани замка, устроенные по-новому: вода была проведена по трубам, из Невы, и лилась прямо в водоём из кранов. «Хорошо, бы искупаться, – потягиваясь и зевая, подумал Штааль, заглянув в баню. – Разве приказать служителям истопить ванну? Теперь мы здесь делаем, что хотим. А странно было бы купаться в ванне, в которой вчера, быть может, купался он…» Штааль вздрогнул. В нескольких шагах от него наклонившийся над умывальником человек в рубашке и панталонах, с переброшенным через плечо полотенцем, подставлял голову и шею под струю воды, лившуюся мимо раковины на пол. Штаалю показалось, что это Талызин. «Он где же был всё время? В отряде Палена, что ли? Что-то я его и не видал вовсе…»
   – Пётр Александрович, это вы? – нерешительно окликнул Штааль.
   Талызин вздрогнул, выпрямился и, отбросив со лба длинную прядь мокрых, со смытой пудрой волос, уставился на Штааля.
   – Вы нездоровы?..
   – А-а? Что? – прохрипел Талызин, свёртывая и разжимая в руке полотенце. По его открытой шее, по лбу, по волосам текла вода. Он не вытирал её, точно не замечая.
   – Вы нехорошо себя чувствуете, Пётр Александрович?
   Талызин негромко засмеялся медленным смехом.
   – Нет, хорошо, – проговорил он. – Очень хорошо…
   Штааль смотрел на него, разинув рот.
   – Пален приехал?
   – Приехал… Только что приехал, – заторопившись, сказал Штааль.
   Талызин уронил на пол полотенце и направился к двери. На пороге он остановился, провёл растерянным взглядом по комнате, поднял с полу мундир и, не надевая его, вышел в коридор с улыбкой, которая надолго запомнилась Штаалю.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 [95] 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация