А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Павел I" (страница 64)

   IX

   – Не так ты бьёшь, – наставительно говорил Насков, поправляя инструментом кончик кия. – Не так бьёшь, сын мой. Надо было играть легонько от красного – вот так. Тогда бы они у тебя и остались в уголочке. А ты жаришь изо всей силы, только разбросал шары. Сила, сын мой, и хорохоренье при игре в карамболь не требуются… Вот, сам видишь, конечно, а могла бы быть серия. Dixi.[169]
   Он говорил быстро и оживлённо, но изредка как-то странно спотыкался в слогах.
   – Ну, уж это моё дело, – сердито ответил промахнувшийся Штааль, отходя от биллиарда и садясь к столику.
   – Твоё, разумеется, – согласился Насков. – Но зачем же, сын мой, ты сердишься, аки тигра лютая?
   «Совсем это не остроумно, „аки тигра лютая“, – подумал Штааль, почти с ненавистью рассматривая лысую голову, помятое лицо без ресниц и бровей, неряшливый костюм своего партнёра. – И ведёт себя скоморохом, и говорит как скоморох. Вечно острит, вечно лжёт».
   Насков вынул мелок из кармана, намелил кий и нескладно опрокинулся туловищем на биллиард. Руки у него всегда немного дрожали. Но по покачиванию прицела, по особой лёгкости удара, по тому, как Насков, в неудобной позе, держал между указательным и большим пальцами передний конец кия, сразу виден был мастер. Все три шара сошлись в углу. Насков спустил правую ногу с борта, опять намелил кий кубиком и легонько повёл шары по борту. «Четыре, пять, шесть, – считал мысленно Штааль. – Теперь до десяти дойдёт! Опять я проиграл…»
   Он как бы равнодушно отвернулся и взялся обеими руками за кий, поставленный толстым концом на некрашеный дощатый пол. В длинной узкой комнате дневной свет слабо сопротивлялся свету ламп в стеклянных шарах, спускавшихся с потолка к биллиардам. У окна на узеньком кожаном диване, прижавшись тесно друг к другу, скромно сидели два зрителя, стараясь не касаться плечами висевших около них на стене чужих кафтанов и шинелей. В грязноватых зеркалах отражались лампы, стойки с киями по стенам, озабоченные раскрасневшиеся лица и белые рукава игроков. Все три биллиарда были заняты. Отовсюду, вперемежку с неровными голосами и смехом, слышался сухой стук шаров, более громкий при первом ударе и слабый, иного тона, при втором. В биллиардной в одни и те же часы неизменно собирались одни и те же люди. Эта длинная, темноватая по углам зала, на чужой взгляд неприветливая и неуютная, для них была родным домом, и всякое явление мира они расценивали главным образом по тому, как к нему здесь отнесутся. По истечении двух-трёх лет, по вечным законам биллиардных, одна группа завсегдатаев внезапно куда-то исчезала, уступая место другой такой же. Только редкие люди или связаны с биллиардной раз навсегда: до её закрытия или до своей смерти. К таким одиночкам относился Насков, давно уволенный со службы дипломат и опустившийся человек. Штааль принадлежал к предшествовавшему поколению завсегдатаев. Теперь в этой зале, кроме Наскова, он не знал, даже в лицо, почти никого. Ему было грустно.
   «Неужели не дойдёт больше до меня очередь?.. За десять перевалило. Этот может, однако, не выйти, – думал Штааль невольно поводя плечом, как бы помогая своим движением шару Наскова уклониться от цели. – Нет, сделает и этот…»
   Насков столкнулся задом с игроком соседнего стола и остановился, рассеянным мутным взором глядя на игру соседа. Затем опять наклонился над биллиардом.
   – Два всего осталось. Плакали, сын мой, твои денежки, – сказал Насков, опять нагибаясь над биллиардом. – Так… И этак… Напоследок три борта… Пребезмерно мне сие любезно.
   Он положил в карман протянутый Штаалем золотой.
   «Теперь заговорит о своём фамильном происхождении или глупые анекдоты начнёт рассказывать… И конец каждого анекдота повторит два раза», – подумал Штааль.
   – Больше не желаешь играть? На дискрецию? – спросил Насков.
   – Не желаю.
   – Не сердись, светик. Мне всего дороже соблюдение твоего здоровья… Позволь, ради Бога, мне пойти вымыть руки.
   Он надел кафтан и энергичной, подрагивающей походкой направился в уборную, нескладно размахивая руками и странно сгибая колени, точно он всё время шагал через препятствия. Штааль смотрел ему вслед и не без удовольствия думал, что Насков болел дурной болезнью: он сам всем об этом рассказывал со смехом, как о случившейся с ним когда-то забавной истории, которой, по-видимому, он не придавал никакого значения. «А нос у тебя и очень может провалиться», – думал Штааль, сожалея, что неудобно напомнить об этом Наскову.
   – Время моё, Кирилл, – сказал он лакею, убиравшему шары. – Принеси-ка мне бутылку портеру, – добавил он неожиданно для самого себя: ему не хотелось ни пить, ни оставаться в накуренной биллиардной.
   – Слушаю-с.
   На третьем биллиарде играли в пять шаров игроки-завсегдатаи, звёзды нового поколения. На их партию смотрело человек десять. Спиной к Штаалю, с любопытством следя за игрою, стоял сгорбленный старик. Штааль бегло скользнул взглядом по его спине и жёлто-седому затылку.
   «В Париже биллиарды больше наших, – подумал он почему-то. – И кии там кривые, шары толкают толстым концом…»
   – А, ты портеру потребовал, тигра лютая, – весело сказал вернувшийся Насков. – Увлекательная мысль.
   Он вытер руки о панталоны, налил полный бокал и выпил залпом.
   – Будь здоров!..
   «Из этого стакана не пить», – отметил в уме Штааль.
   – Послушай, как влачатся твои дела с божественной Шевалье? – спросил развязно Насков, очевидно желавший развеселить проигравшего приятеля. – Мне говорил Бальмен…
   – Никак.
   – Рифма: чудак! Есть ещё рифма, но об оной умолчу (он приложил палец к губе и сделал испуганное лицо, затем быстро засмеялся).
   – Ты думаешь, так легко сойтись с госпожой Шевалье?
   – А ты думаешь, так трудно? У тебя есть сто рублей?
   «Нет», – хотел было ответить Штааль и утвердительно кивнул головой.
   – Тогда завтра, часов в пять, поезжай к ней с посещением.
   – Да я не знаком!
   – Сие не требуется, сын мой. Ты приказываешь доложить. Божественная тебя принимает. «Madame, je suis tres malheureux…»[170] – (Насков хорошо владел французским языком и считал необходимым грассировать; однако грассирование у него, как у всех нарочно картавящих людей, совершенно не походило на французское). – «Сударыня, мне до смерти хочется попасть на ваш бенефис, но, увы, все билеты расписаны за два месяца. Вы одни можете ввергнуть меня в блаженство…» Тут ты бросаешь на стол сто рублей.
   – Не видала она моих ста рублей.
   – Видала, натурально. Но она бережлива, как всякая француженка, и жадна, как всякая актёрка. Ста рублей за билет, стоящий три, рядовой дурак не даст – Кроме того, ты красивый мальчик. Я вижу отсель её благосклонную улыбку.
   – А дальше что? – спросил заинтересованный Штааль.
   – Дальше ты можешь, например, сказать, что ты видел в Париже в её роли знаменитую Нунчиани. Разумеется, ты её и во сне не видал, но это не имеет никакого значения. «Ах, вы бывали в Париже?. Простите, мосье, я не разобрала вашу фамилию» Ты называешь. Она ничего не понимает в русских фамилиях: ей всё одно – что Шереметев (у него неожиданно вышло: Шемеретев), что Штааль…
   – Или что Насков.
   – Pardon, я Бархатной книги…[171]
   – А я шёлковой, – сказал Штааль и сам покраснел от того, что так глупо сострил. – К тому же у нас нет под рукою Бархатной книги.
   – Позволь. Я тебе докажу. Мой пращур…
   – Не трудись.
   – Впрочем, не в этом дело. Повторяю, божественная ничего не понимает. Ты горячо восклицаешь, что Нунчиани и Давиа не достойны быть у ней служанками. Она мило и конфузливо улыбается: «Мосье, вы преувеличиваете…» – «Сударыня, я клянусь…» Клянись всем, что придёт в голову, это тоже не имеет значения. Если хочешь, моей жизнью, не препятствую. Цени любезность, потому что, по правде, Давиа много лучше твоей Шевалье. Кому и знать, как не мне: не скрою, дело прошлое, прелестная Давиа дарила меня своей милостью…
   – Об этом я что-то не слыхал.
   – Cher ami,[172] ты тогда бегал под столом. Я потратил на неё более ста тысяч.
   – И того не слыхал. Я думал, ты и десяти тысяч не имел сроду.
   – Ты думал? Так ты не думай. Ежели ты будешь думать, то что будут делать Аристотель, Платон, Фукидид? Кстати, ты знаешь, как звали жену Фукидида? Фукибаба… Понимаешь: жена Фуки-дида Фуки-баба.
   Он залился мелким смехом.
   – Старо! Ещё в училище слышал.
   – Старый друг лучше новых двух. И даже лучше новых трёх… Passons…[173] Я продолжаю. Божественная улыбается ещё милее и безмолвственно взирает на тебя с вожделением. На твоей очаровательной фигуре, к счастью, ничего не написано: может быть, у тебя, опричь наличного капиталу, сто тысяч душ. Ты просишь дозволения бывать в доме. «Ах, я буду очень рада…» Dixi.
   – Скорее всего, меня просто не примут: «Барыня велела узнать, что вам угодно?»
   – Tiens,[174] об этом я не сделал рефлексии… Впрочем, это не беда. Ты становишься нахален: «Скажи, что имею важнейшее персональное дело». Девять шансов из ста… я хочу сказать, девять шансов из десяти: тебя примут.
   – Ну а ежели у меня нет сейчас свободных ста рублей? – краснея, сказал Штааль.
   – Ах вот что, – разочарованно протянул Насков. – Тогда другое дело. К сожалению моему, я беру назад всё ценное и мудрое, что было мною сказано. Тогда проклинай свою столь плачевную судьбу. Человек, не имеющий ста рублей, не достоин звания человека. Dixi.
   – Предположим, я мог бы взять взаймы.
   – Не будем предполагать, сын мой. Достать взаймы сто рублей в этой развратной, себялюбивой столице! Не льстись несбыточным сном… Разве что жалованья подождёшь? Поголодай, правда: нет беды в том, чтоб поголодать для любимой женщины. C'est une noble attitude[175] (слово «attitude» тоже у него не вышло). Кстати, прости, я выпил весь твой портер. Не заказываю для тебя другой бутылки: ты, натурально, обиделся бы, и ты был бы прав… Теперь видишь, как это просто? Вперёд всегда слушай дяденьку… Ты ещё остаёшься? Тогда прощай, я бегу. Ещё надо быть во дворце. Я обещал одному человеку (он назвал громкую фамилию). Скоро придёшь сюда опять?
   – Едва ли… Впрочем, может, завтра приду.
   – Приходи, отыграешься. Ты сделал успехи, сын мой, я тебе говорю. Прощай, расцеловываю тебя, однако лишь мысленно.
   Он застегнул плащ на одну пуговицу и своей бодрой лошадиной походкой вышел из биллиардной.
   «Куда же мне пойти? Скука какая! – подумал тоскливо Штааль. Наклонившись к столику – так, чтобы никто не видел, – он заглянул в кошелёк. – Три, шесть, семь рублей… Потом опять буду в ресторации обедать в долг… Господи, когда же придёт конец этой нищете!»
   Дела его не улучшались от того, что он постоянно размышлял и говорил о преимуществах богатых людей перед бедными. Зорич умер и ничего ему не оставил. Штааль, стыдясь, ловил себя на том, что вспоминал о своём воспитателе не иначе как со злобой.
   Он встал, сердито протянул руку поверх головы скромного посетителя, который робко, искоса на него смотрел с дивана, и снял с гвоздя шинель. Освободившийся биллиард уже снова был занят; лакей с обречённым видом нёс назад только что убранные шары. Штааль повернулся, надевая шинель, и опять ему у третьего биллиарда попался на глаза тот же жёлто-седой затылок.
   «Что денег я тогда извёл в Париже! – подумал он. – Ведь и Семён Гаврилович немало присылал, и Безбородко дал на ту дурацкую командировку. Обоих более нет в живых. Прошла и моя молодость, – верно, и я скоро околею… Питт тоже тогда предлагал денег, я сблагородничал, отказался. Теперь пригодились бы… Глупый я был мальчишка!»
   Он вздохнул и направился к двери. Проход мимо третьего биллиарда был занят игравшим с борта чиновником. Штааль остановился, пренебрежительно глядя на новую знаменитость. Удар вышел очень искусный.
   – Ну и молодец! – воскликнул восторженно один из зрителей, – такого шара сам Яков не сделает.
   – Bien joue,[176] – пробормотал кто-то у стены.
   Штааль оглянулся – и вздрогнул.
   «Да нет, быть не может!.. Ужели Пьер Ламор?..»
   Старик показывал лакею на стакан, стоявший перед ним на столике.
   – Полтинничек с вас, барин. Полтинник, – особенно внятно и вразумительно говорил лакей.
   – Vous ferez porter a sur ma note. Je suis au numero douze.[177]
   Лакей улыбался глупой улыбкой непонимающего человека.
   «Разумеется, Ламор… Господи!..»
   Штааль быстро подошёл к старику.
   – Вы меня не узнаёте? – по-французски спросил он дрогнувшим голосом.
   Старик смотрел на него удивлённо. Вдруг улыбка пробежала в его глазах.
   – Quel heureux hasard![178] – сказал он, протягивая приветливо руку.
   – Вы? В Петербурге? Какими судьбами?
   – Да, я здесь живу, у Демута.
   – В Петербурге?
   Ламор рассмеялся:
   – Как видите… В самом деле, какая странная встреча! Так вы военный? Как же вы поживаете?
   – Да ничего…
   Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать.
   – Вы мало изменились…
   – Будто? А вас я едва узнал… Ведь лет шесть прошло? Вы тогда были совсем мальчиком. Очень это много в вашем возрасте, шесть лет… Вот не думал встретить здесь старого приятеля. Я зашёл из столовой сюда в биллиардную, не хотелось подниматься в свою комнату. Да вы что ж, спешите? Посидите со мною…
   – С удовольствием.
   – Ну и прекрасно, я рад!.. Хотите, сядем в том углу, там никого нет… И вина велите подать.
   – Принеси бутылку бордо, Кирилл, вон туда, – приказал Штааль лакею, стоявшему около них с недоверчивым видом.
   – В три рубли или четыре прикажете?
   – В три.
   Они сели за стол в тёмном углу комнаты.
   – Я когда-то любил биллиард, – сказал Ламор.
   «Предложить ему сыграть партию? Нет, неловко такому старику», – подумал Штааль.
   – А мосье Борегар?.. Ведь его казнили? – вдруг вскрикнул он.
   Проходивший мимо гость на них оглянулся. Ламор пожал плечами.
   – Comme tout le monde, mon jeune ami, comme tout le monde,[179] – сказал он.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 [64] 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация