А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Павел I" (страница 53)

   XXIII

   Далеко и громко разносился по Волге в праздничный день утренний звон колоколов Николо-Бабаевского монастыря. Обитель эта не принадлежала, да и ныне не принадлежит к числу известных по всей России монастырей, но, тем не менее, находясь на людном водном пути, а также в семи верстах от Костромы и невдалеке от Ярославля, она издавна привлекала к себе богомольцев. С некоторого же времени наплыв их туда заметно увеличился против прежнего, особенно начали наезжать в Бабаевский монастырь помещицы и купчихи. По окрестным местам всё шире и шире стала расходиться молва, что в этом монастыре проживает какой-то богоугодный монах, отец Авель, получивший от Господа дар прорицания.[112] Принялись в народе рассказывать, что Авель словно по книге читает прошлую жизнь каждого, угадывает его сокровенные помыслы и предрекает каждому не только всё то, что случится с ним в жизни, но и предсказывает ему день смерти, а такое предсказание казалось чрезвычайно важным, так как оно давало возможность грешным людям подготовиться заблаговременно к христианской, непостыдной, мирной и безгрешной кончине и к доброму ответу на страшном судилище Христовом.
   Как с этою, так ещё и с другою, особою целью пробирался теперь в Бабаевский монастырь на паре своих лошадок углицкий купец Влас Повитухин, немало принявший на душу грехов по торговой части. Порядком побаивался он смертного часа и, узнав о даре прорицания отца Авеля, отправился к нему, чтобы услышать его правдивые пророчества, но ещё более хотел он поговорить с отцом Авелем о другом смущавшем его обстоятельстве. Не посчастливилось, однако, купчине в его поездке: верстах в десяти от монастыря подломилась ось под его грузной повозкой, которую, связанную и скреплённую кое-как верёвками, медленно тащили к монастырю усталые лошадки. Повитухин не добрался ещё до обители, как на монастырской колокольне ударили уже к «достойной». Купчина и его спутник, старик-приказчик, сняли картузы и начали набожно креститься.
   – Вишь ведь, беда-то какая приключилась с нами, – заговорил хозяин. – Богу-то мы, видно, с тобой, Василий Иваныч, не угодили – к обедне запоздали. Вот теперь и оставайся в монастыре до завтра, да и отстой обедню, потому что уехать, не отстоявши обедни, недостойно; а там, смотришь, день-то и пропадёт. Напасть это для торгового человека, да и только! – ворчал Повитухин.
   – Не гневи, Влас Петрович, своим ропотом Господа Бога и его святого угодника, – заметил наставительно приказчик. – Эка беда, что один день потеряешь! Господь вознаградит тебя за твоё усердие сторицею…
   – Так-то так, да всё-таки неладно – будет задержка по торговле: чего доброго, на один день запоздаешь, а глядь, на товар цены или прикинут, или поубавят…
   Когда роптавший купчина и ободрявший его приказчик подъехали к святым воротам, обедня уже кончилась, и народ стал валить из монастыря. Губернская и уездная знать рассаживалась в свои старинные кареты, рыдваны и колымаги, а простой люд окружал лари торговцев съестными припасами и пробирался гурьбою в стоявшую около монастырской стены избу, где производился «царский торг», в ознаменование чего при избе торчал длинный шест с наткнутым на конце его веником из ветвей ели раструбом вверх. Шум, гам и песни неслись из этого весёлого притона, где проворные целовальники едва успевали удовлетворять требованиям разгулявшихся богомольцев.
   Оставив повозку и лошадей на попечение приказчика у святых ворот, купчина вошёл за монастырскую ограду и стал приглядываться, выжидая, у кого поудобнее было бы навести нужные ему справки.
   – Скажи, преподобный отче, – начал он, сняв с головы картуз и подходя под благословение к шедшему мимо него чрез монастырский двор монаху, – как бы мне свидеться с отцом Авелем?..
   – А почто тебе он?.. – сурово спросил монах, преподав наскоро своё благословение купчине, поцеловавшему у инока руку.
   Повитухин замялся, а монах пристально стал смотреть ему в глаза, выжидая его ответа.
   – Да ведь тебе известно, преподобный отче… – забормотал Повитухин.
   – Отца Авеля у нас уже нет, – отрывисто проговорил монах, – нешто не слыхал, что он теперь в Питере и в великой чести у государя Павла Петровича?
   – Ничего не знаю: я ведь не тутошный… – пробормотал Повитухин.
   – То-то, не тутошный! Мало вас здесь шляется, прости Господи!.. – резко брякнул монах, взглянув подозрительно на купчину, и, предположив в нём забравшегося в монастырь разведчика или сыщика, хотел идти далее своей дорогой.
   – Я – Влас Петров Повитухин, – заговорил вдогонку монаху оторопевший купчина, – я не тутошный, я – углицкий купец, в Костроме у меня есть приятель большой руки Семён Максимыч Грибушкин.
   – Нешто тебе Семён Максимыч – приятель? – вдруг приветливым голосом отозвался вернувшийся к Повитухину монах.
   – По одной торговле дела делаем и ведём их дружно.
   – Ну, это – другая статья. Давно бы так и сказал. Да для чего же ты хотел видеть Авеля? – уже ласково спросил отец Афанасий.
   – Да насчёт снов: совсем измучили меня, окаянного, – тихо проговорил Повитухин.
   – Да ты, милый человек, не запиваешь ли?.. – спросил Афанасий.
   – Как не запивать, – самодовольно ухмыляясь, отвечал Повитухин, – всяко бывает; да дело-то в том, что, почитай, больше месяца капли хмельного в рот не беру, а ведь, поди же, преподобный отче, всё те же самые сны являются.
   – Да что ж тебе снится? – спросил монах, придавая лицу своему выражение глубокомыслия.
   – Только что засыпать начну, как предстанет предо мною благочестивейший государь Павел Петрович да как взглянет на меня – так я весь и обомлею, обдаст меня словно варом, и я со страху-то проснусь, а какой-то голос – кто его ведает, чей он, – словно вдунет мне прямо в ухо: встань и иди! а куда идти – не договорит. Вот и хотел я от отца Авеля осведомиться: куда же идти мне? по торговому аль по иному какому делу? – в недоумении растопырив руки, говорил купчина.
   – Чуден твой сон… – заметил отец Афанасий, покачивая головою, – да отца-то Авеля от нас взяли по царскому указу, – проговорил он шёпотом, – а есть у нас в монастыре и другой снотолковник, не хуже, пожалуй, Авеля будет – отец Паисий, да только ни он, да и никто другой сна твоего толковать не возьмётся. Приснись тебе, примером сказать, какой-нибудь угодник Божий или иностранный царь, или какой ни есть вельможа, так ничего было бы – сон твой живо бы тебе истолковали, а о государе Павле Петровиче – ни, ни, ни… Разве не знаешь, какой страх на всех теперь нагнали…
   Знакомство монаха с купчиною завязалось скоро. Оказалось, что они были почти что земляки, отыскалось у них несколько общих знакомых, пошла болтовня о том, о другом, и кончилось тем, что отец Афанасий пригласил к себе в келью Повитухина, обещаясь ему рассказать многое об отце Авеле. Заперев на щеколду дверь кельи и выставив закусочку, отец Афанасий начал свой рассказ.
   – Авель-то жил в нашей обители недолго. Пришёл он к нам неведомо отколе; говорил, будто «какое-тo видение вошло во внутренняя его и соединилось с ним, якобы один человек, и направило его из Валаамского монастыря по разным монастырям и пустыням сказывать и проповедовать волю Божию и страшный суд Господень». Странствовал он так девять лет и пришёл к нам в Бабаевский монастырь. У нас справлял он послушание, как следует каждому монаху, ходил в церковь и в трапезу, пел и читал, а в свободное время слагал книги.
   – А что, старик он уже древний? – спросил Повитухин.
   – Какое старик! И четырёх десятков ему ещё не будет. Вот он стал слагать у нас книги, а настоятель-то наш, отец Савва, нужно тебе знать – человек строгий, неучёный и книжного дела насмерть побаивается. Меж тем отец Авель написал книгу мудрую-премудрую и показал её учёному у нас монаху, отцу Аркадию. Тот прочёл её, да и боязно ему стало, так как он увидел, что в книге написано и о «царской фамилии». Отец Аркадий и заявил настоятелю, тот собрал братью на совет. Думали, думали, да и порешили – отправить отца Авеля вместе с его книгою в Кострому, в духовную консисторию. В консистории ну его спрашивать: отчего он взялся писать? и взяли с него сказку, что книга – его дело, и послали и сказку, и книгу к высокопреосвященнейшему нашему архиепископу Павлу. Владыко приказал привести к себе Авеля и только сказал ему: сия твоя книга написана под смертною казнью – и затем, не говоря ничего другого, приказал отправить и его и книгу в губернское правление…
   – А в книге-то что ж было написано? – перебил с сильным любопытством купчина.
   – Постой, доскажу. В ту пору царствовала ещё покойная государыня Екатерина Алексеевна. Из губернского правления отправили Авеля к губернатору. Тот как взглянул в книгу, так и ахнул, потому что в ней написаны были «царские имена и царские секреты». Губернатор приказал отца Авеля засадить сейчас же в костромской острог, а потом отправил его с прапорщиком и солдатом на почтовых в Питер.
   – Поди ведь, сколько всем хлопот понаделал, – перебил Повитухин, – а что же в книге-то написано? – с усиленным любопытством снова спросил он.
   – Постой, доскажу. Вот привезли отца Авеля в Питер и представили генералу Самойлову, что тогда «командовал всем сенатом». Как он заглянул в книгу, так весь и обмер.
   – Да что же в книге-то было написано? – снова спросил Повитухин, побуждаемый неудержимым любопытством.
   – Постой, скажу. Генерал-то и не знал, что ему делать, как сказать государыне, а не сказать было нельзя. Меж тем в книге-то было написано: «якобы государыня, Вторая Екатерина, лишится скоро сей жизни, и смерть ей приключится скоропостижная», и прочая таковая написано в той книге. Как привели Авеля к генералу Самойлову, он заушил его трижды[113] и крикнул: «как ты, злая глава, смел писать такие титлы на земного бога!»
   – Господи! Страхи-то какие!.. – бормотал, крестясь, купчина. – Смерть земному богу предрекать вздумал!..
   – Но Авель стоял пред генералом «в благости и весь в божественных действах» и только ответил: «меня научил писать сию книгу Тот, Кто сотворил небо и землю и вся, яже в них». Обозвал генерал тогда Авеля «юродивым» и велел его взять под секрет, а сам сделал доклад государыне. Та спросила только, кто Авель и откуда, и затем приказала послать его в Шлюшенскую крепость, в число секретных арестантов, и повелела ему быть в крепости до конца дней его. Случилось всё это в феврале и в марте 1796 года. Сидел он там в строгом послушании, как вдруг государыня нежданно-негаданно Богу душу отдала. Царь наследовал ей, согнал с места прежнего сенатского начальника и посадил на должность его другого. Этот и отыскал книгу Авеля и показал государю, что в книге предречён был день кончины царицы. Государь, узнав обо всём, призвал к себе Авеля и спросил, чего он желает? А тот отвечал ему: так-то и так-то, ваше императорское величество, от юности желание моё быть монахом. Тогда государь приказал жить ему в Невском монастыре в Петербурге, и жил Авель там в превеликом почёте, словно какой епархиальный владыка. Наши костромичи в Невском монастыре у него бывали и видели его во всей славе. Пожил, однако, он там недолго и ушёл на Валаам, где сложил новую книгу, подобную первой, и отдал её тамошнему игумену, а в книге этой, – заговорил чуть слышным голосом Афанасий, – написано было, что государь Павел Петрович процарствует только четыре с чем-то года, значит, и весь век его недолог будет. Как игумен это прочёл, то позвал на совет братью и донёс обо всём петербургскому митрополиту Гавриилу. Дошла весть и до государя, и он приказал заключить Авеля в Петропавловскую крепость, что среди Петербурга стоит.
   – Поди ты, как всё это чудно! – с изумлением и сильными вздохами проговорил купчина. – А ещё что напророчествовал этот Авель? – спросил он.
   – Всего по рассказам не припомню. Запомнил только, будто он предсказал, что лет, кажись, через четырнадцать «какой-то западный царь, небывалого ещё имени, пленит многие российские грады и возьмёт первопрестольную Москву и истребит её огнём и жупелом[114]…»[115]
   – Что ты, отец Афанасий! Неужто и сие сбудется? Ведь, почитай, что тогда все торговые дела пропадут; кто же из нашего брата купечества их на Москве не ведёт! – с ужасом заговорил Повитухин.
   – Книга-то отца Авеля больно мудра, на совете у отца настоятеля мы её все видели, круги какие-то изображены; изображена также и земля, и месяц, и твердь, и звёзды… Мало что и в толк возьмёшь. А в книге-то говорится, будто бы земля сотворена из «дебелых вещей», а солнце – «из самого сущего существа» и что звёзды не меньше луны, у которой один бок светлый, а другой – тёмный…
   – Эки диковинки! – проговорил Повитухин, слушая отца Афанасия, – ведь, кажись, и весь-то мир из ничего произведён, какие же тут дебелые вещи прилучились?
   – Нынче – всё диковинки, Влас Петрович, от всего идут отступления. Слышал ты, статься может, какая небывальщина теперь в Питере заводится…
   – Нет, не слыхал… А что?
   – Да поговаривают, что около царя такие монахи будут, которые в то же самое время и офицерами, и генералами служить обяжутся и на войну станут ходить при пушках…
   – Ой ли?.. Статочное ли это дело? – вскрикнул в изумлении купчина. – Да этак, чего доброго, и тебе, отче, самопал в руки дадут да на войну отправят, – заливаясь от хохота, трунил подвеселевший уже Повитухин.
   – Не больно, брат, подсмеивайся над чернецами; ведь и твой-то сон не к добру, смотри, как попадёшь в солдаты, тебе и скомандуют: иди!.. а куда – не скажут…
   – Ныне всё статься может, – уже боязливо заметил оторопевший купчина. – Как послушаешь, что толкуют приезжие из Питера, так просто уши затыкать приходится; грозное наступило время: до всех, кажись, по очереди добраться хотят. Беда, да и только…
   – То-то и есть, – заметил Афанасий, – да и про войну в народе недобрые слухи ходят; бают, что с целым светом за какой-то святой остров воевать станем, что будто бы… и церковь православ…
   – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!.. – заговорил вдруг за дверью писклявый голос.
   – Аминь! – отозвался вздрогнувший Афанасий, отмыкая задвижку и заглядывая за дверь.
   – Тебя отец настоятель к себе кличет, враз ступай!.. Кажись, над тобой сыск учинить хотят… – скороговоркою промолвил послушник.
   Афанасий заметно струсил и, надев поскорее рясу и клобук, бегом побежал из кельи, не распростившись даже с гостем.
   «Уж не подслушал ли кто нас?» – с ужасом подумал Повитухин и, забрав шапку, выбрался поскорее из кельи за монастырские ворота, взобрался быстро на повозку и повернул лошадок на ярославскую дорогу.
   «Ой, ой! страшные времена наступили, – бормотал Повитухин, сидя в повозке. – Куда как не к делу помешал келейник. Хотел я было спросить отца Афанасия, правда ли, что государь сбирался служить обедню, да митрополит Платон отговорил его, указав на то, что он, как вдовец, появший вторую супругу, священнодействовать не может. Отец Афанасий должен знать досконально об этом», – размышлял Повитухин.
   В народе действительно ходил такой слух, и поводом к нему послужило следующее обстоятельство. Когда Грузия вступила в русское подданство, то с извещением об этом должны были приехать оттуда депутаты, и Павел Петрович намерен был, при торжественном их приёме, явиться в одеянии грузинских царей, которое состояло из так называемого «далматика», сшитого из парчи и по покрою совершенно сходного с архиерейским саккосом. Такая одежда была заказана для императора, и это возбудило толки о том, что он будет служить обедню в архиерейском облачении. Странности же и причуды государя придавали правдоподобие этим толкам.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 [53] 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация