А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Адмирал Де Рибас" (страница 4)

   Арест Валдомирской

   Лишь на пятый день после Гибралтара эскадра преодолела Ламанш. В Бискайском заливе, насколько себя помнил Грейг, всегда штормило. В этот раз дул сильный норд-вест. Пришлось лавировать и часто менять парусность. В зависимости от положения судна к волнам бортовая качка сменялась килевой. Скорость хода судов упала. Суда несли только брамсели. Усиление ветра вынудило перейти на марсели и кливера, а затем и грот-марсель и зарифленный фок.
   Волны с грохотом перекатывали через палубу. Суда то исчезали в морской пучине, то вновь появлялись.
   Грейг не оставлял рубку и не выпускал из рук зрительную трубу. Мореходные качества многих кораблей эскадры вызывали сомнение еще при выходе ее из Кронштадта. Ремонтные работы в портах Средиземного моря ограничивались лишь поддержанием их плавучести. Не удивительно, что в трюме даже адмиральского «Исидора» появилась течь.
   Орлов не выходил из каюты. Качку он переносил трудно. Что же до герцогини Валдомирской, то она и вовсе лежала пластом.
   Волна упала только в устье Темзы. Заход в Лондон был вызван необходимостью починок судов, пополнения запасов продовольствия и пресной воды. Грейг делал все нужное для живучести кораблей и поддержания боеспособности эскадры, но положение свое на флоте считал весьма неопределенным и сомнительным. Он был почти уверен в том, что Орлов затевает опасную авантюру и решительно не желал принимать в ней участие. В отличие от порывистого, склонного к необдуманным решениям Орлова, Грейг был человеком холодного рассудка.
   В его понимании авантюра Орлова была обречена на неминуемый провал. Десяток потрепанных кораблей с их слабым вооружением по причине неисправности значительной части орудий и почти отсутствия боеприпасов к ним не шли в сравнение с остальным флотом и сухопутными войсками империи, верность которых Екатерине была несомненной. Но Орлов оставался командующим эскадрой, а он, Грейг, был контр – адмиралом, обязанным исполнять его приказы.
   Положение Валдомирской на флагмане никак не свидетельствовало, что к ней здесь относятся как к преступнице. Орлов не оставил безумную затею.
   При всей его расчетливости, у Грейга не было твердого плана действий на случай попыток Орлова поднять мятеж. Его позиция была выжидательной.
   Все, однако, решилось ранее того, чем полагал Грейг.
   К «Исидору» неожиданно подвалил пакетбот под андреевским флагом. По спущенному шторм-трапу на палубу поднялись высшие чины российской полиции, предводительствуемые главой политического сыска Шишковским.
   События развивались с завидной стремительностью. Шишковский направился в каюту Орлова.
   – Адмирал, именем ее величества государыни Екатерины II, вы арестованы, – сказал Шишковский тоном, который свидетельствовал об успехе его предприятия.
   – За что? – было заметно, что Орлов несколько растерян.
   – Вы задумали совершить государственный переворот.
   – Доказательства?
   – Вот они, – Шишковский указал на герцогиню Валдомирскую.
   – Перед вами авантюристка. Я схватил ее в Италии с целью доставить в Петербург для примерного наказания, – во имя спасения своей жизни Орлов пошел ва-банк.
   Герцогиня поняла, что тот, кто клялся ей в любви до гроба, коварно предал ее, и упала без чувств.
   Грейгу была передана эстафета следующего содержания:
   «Почтенный Самуил Карлович. Сим ставим вас в известность, что нам угодно определить вас в командование средиземноморской эскадрой. Находящуюся на борту флагманского корабля Особу и ее окружение повелеваю взять под арест. Дабы указанная Особа не учинила себе душегубства, денно и нощно иметь за ней неусыпное смотрение.
   Эскадре взять курс на Ригу по возможности без захода в иностранные порты».
   В это же время другое лицо получило такой указ:
   «Нашему генерал-губернатору графу Бровну.
   Сим повелеваем вам хорошо наблюдать за путешественниками, прибывающими в Ригу. Ежели бы между ними оказался граф Алексей Орлов, запретить ему дальнейший путь».
   – Позвольте знать, милостивый государь, – начал Шишковский допрос Орлова, – какого рода взаимные отношения были между вами и известной персоной, утверждавшей в разных государствах по ту сторону российской границы ее права на российский престол? Указанная персона была окружена польскими, французскими и турецкими подстрекателями, измышлявшими посеять в империи Российской разные смуты, не исключая смертные избиения и увечья.
   – Остановитесь, голубчик, ибо не нахожу смысла в сентенции столь долгой и многотрудной для уразумения. Во взаимных отношениях с указанной вами персоной я преследовал единственную цель и того не более – завлечь самозванку в искусно расставленную западню с тем, чтобы не возбуждая страстей означенную самозванку схватить и доставить куда следует для безопасности государства российского.
   – Вы, однако, милостивый государь, изъявили самозванке свою готовность сочетаться с ней брачными узами.
   – Не только, сударь.
   – Что же еще?
   – Я делил с ней ложе.
   – Следует ли это понимать в том смысле, что намерения стать супругом самозванки вы привели в исполнение?
   – Ежели б подобного рода действия были с моей стороны в предположении супружества, то мне пришлось бы завести гарем под стать гарему турецкого султана. В отличие от вас я имею к женщинам постоянное влечение и не оставлен их благосклонностью. В своем ложе я не бываю одинок, половина его неизменно пребывает в обладании женщины. Поелику я сам грешен, то других в том не виню, и разные изобретательства на этом основании почитаю ничем иным, как только сумасбродством и глупостью. Что касаемо до моих настоящих замыслов, го ее величеству нашей государыне я писал о моем намерении плыть в Рагузу, где однажды была резиденция самозванки, с целью захватить ее дляпресечения интриг противу российской державы и престола.
   В бытность самозванки в Риме в палаццо Джиорани, который стал ее резиденцией, я направил моего агента дабы лучше проведать ее намерения с тем, чтобы измыслить наилучшие способы действий против указанной особы и ее окружения.
   С возвращением в Петербург Шишковский тотчас был принят государыней в Зимнем дворце. Заслушав его доклад, Екатерина сказала:
   – Орлову не препятствовать, ежели бы он пожелал отъехать в его имение. Пускай там выращивает лошадей. Бродяжку заключить в Петропавловскую крепость, однако, так, чтобы она не имела лишних мучительств. С ней для разных услуг быть ее горничной. Персон из окружения бродяжки заточить там же, но в разные равелины до выяснения вины каждого. Буде среди них окажется заводила, вразумивший бродяжку на самозванство, того после примерной экзекуции батожьем сослать в нерчинские рудники до окончания его жизни.
   – Позвольте, ваше величество, разыскание по делу самозванки принять мне на себя. Уж я-то, ваше величество, живота своего не пощажу.
   – Разыскание пускай ведет петербургский генерал – губернатор Голицын. Он человечнее и в дамском обществе более искусен. От бродяжки мне надобно знать одно – ее происхождение. Дабы получить от нее сие признание, надобно действовать не мучительством, а едино искусством выспрашивать.
   Дабы опять же позлатить пилюлю Орлову Екатерина написала со свойственными ей двоедушием и обходительностью вежливые, на поверку, однако, колкие слова: «Нашему адмиралу и командующему средиземноморским флотом графу Алексею Орлову. Действительно никто другой не заинтересовал бы безумую бродяжку, всякий гнушался бы явно или тайно признаться в каких-нибудь сношениях с нею…»
   Иным было письмо Грейгу, как только его эскадра бросила якоря у Кронштадта: «Господин контр-адмирал! Поздравляю вас, Самуил Карлович, с прибытием в наши порты, о чем я сегодня узнала к моей большой радости. По вопросу об известной женщине и ея свиты я отправила приказ в Петербург фельдмаршалу князю Голицыну и он из ваших рук возьмет спутников. Прошу быть уверенным, что значительные ваши заслуги я помню и не замедлю вам дать свидетельство своего расположения.»
   Герцогине Валдомирской был назначен иной удел. Ее и служанку Франциску заточили в сырой, почти погруженный в воду каменный мешок. После из сострадания князь Голицын перевел их в достаточно сухую и теплую камеру под домом коменданта Петропавловской крепости, где она и была до окончания следствия, которое велось в продолжительных беседах и очных ставках. Составляла герцогиня и письменные показания, подписывая их именем Елизаветы – дочери покойной императрицы, что вызвало неукротимый гнев Екатерины, полагавшей самозванство бродяжки известным всему свету. Из окружения герцогини в неволе наиболее верным ей был пинской канцелярий граф Доманский, заявивший князю Голицыну, что сердце его рвется к ней, ибо она прекрасна духовно и телесно, что была бы отдана она ему в жены, то взял бы он ее даже в одной рубашке.

   Заточение Валдомирской в монастырь. Бегство

   В понедельник князь Голицын был во дворце с утренним докладом. Государыня встала рано, просматривала депеши от агенций Российского двора за границей, входящие бумаги от зарубежных правительств и принимала по ним решения.
   После просмотра бумаг князь Голицын был принят первым, за важностью его доклада.
   – Что наша бродяжка?
   – Одну и ту же сказку твердит, ваше величество: она-де дочь государыни Елизаветы Петровны. Упорствует в самозванстве.
   – Что обо мне?
   – Ваше величество… Увольте, государыня, язык не поворачивается сие сказать. Одно произнесение подобных слов дыбы и плахи достойно.
   – Что сказывает о замыслах Алешки Орлова? Не примерялся ли он к короне? Не чаял ли стать Алексеем II с той разницей, что первый был Тишайшим, а второй стал бы Предерзостным? Их Орловская порода весьма горластая. Или, быть может, полагал достаточным удовлетвориться былым положением при мне братца его Григория? Но Алешка не таков, наглости у него поболее станет. Одно ясно мне, князь, не ради удовольствия и похоти кобелиной он затащил ее на борт «Исидора», хоть должно быть и это к делу пришлось. Писал ты мне в рапортиции, Александр Михайлович, что бродяжка весьма немощна. Каково было ей управляться с таким, прости Господи, боровом? В нем, небось, одного весу не менее десяти пудов будет. Он-то ведь, когда чует женщину становится сущим зверем. Несмотря на мои отношения с братцем его Григорием, он меня пытался в постель увлечь. Но, слава Богу, сия участь меня миновала. Укажи, Александр Михайлович, чтобы ни в Петербург, ни в Москву он не смел казать глаза его бесстыжие, неблагодарный. В отставку его немедля. Ни к армии, ни к флоту, ни к государственным занятиям Алешку более не допускать. Пускай в деревне безвыездно мается. Благо бабья в деревнях достаточно. Утешится кобель. Должно также учредить над ним строжайшее наблюдение от полиций. Ежели он, Алешка Орлов осмелится на колобродства, немедля о том сообщать мне для принятия мер к пресечению их и к примерному наказанию не только заводилы, но и соумышленников его, не глядя на лица.
   – Что бродяжка сказывает о польских смутьянах?
   – Путанно свидетельствует. Ежели Орлова она порицает и обвиняет в измене и гнусном коварстве, то польских смутьянов почитает верными приспешниками в ею задуманной крамоле. По всему видно, ваше величество, что не жилица она. Петербург ей климатически не показан, а сырые казематы Петропавловской крепости – и того более.
   – Гляжу я на тебя, князь, и думаю: Уж больно жалослив ты. Не взять ли тебе бродяжку в дом свой? Авось скорее после жеребца, каков Алешка Орлов, оклемается.
   – Помилуйте, ваше величество, все помыслы и дела мои обращены к служению престолу.
   – Самозванку отдать в монастырь. Пусть искупает крамолу свою не только страданиями, но и покаянием перед Господом. Заточение бродяжки в монастырь и государству, и Богу угодно. Государство этим избавится от возможной смуты с насилиями и человекоубийством, а Господь примет милосердие наше к бродяжке как дело ему угодное. Прикажи, князь, отправить бродяжку в Ново-Спасский монастырь. Игуменья там известна смирением и богословской ученостью, а также знанием французского языка, ибо бродяжка по-русски не говорит. Укажи, князь, на волю мою упомянутой игуменье употребить всевозможные старания, чтобы секретная узница только с ней отношения имела.
   – Будет исполнено, ваше величество.
   – Игуменье беседы с узницей иметь только о спасении души грешницы. Мне сказывали, что особа эта из знатной фамилии: то ли княжна, то ли баронесса. Несчастная любовь, коварство, разбитое сердце, то ли еще что в этом роде. Впрочем пока стоит этот мир – будет любовь, будет и коварство, будут и разбитые сердца. Баронесса оставила свет. Эта история достаточно нашумела, стала известной при дворе и нам, князь. Баронесса прекрасна. Я думала, что молодое создание будет в обители недолго. Ведь мы – женщины – королевы, баронессы, статс-дамы, фрейлины и горничные, князь, мы терпеть не можем строгости и отсутствие мужского общества. Баронесса сошла с ума или святая, именно поэтому, князь, мы определили местом заточения опасной преступницы Ново-Спасский монастырь. Баронесса сделает и бродяжку сумасшедшей или святой. И в том, и в другом случае самозванка сделается для нас безопасной. Ступай, князь, исполнять нашу монаршью волю.
   В почтовом дилижансе под крепким конвоем Валдомирская была привезена в Ново-Спасский монастырь и помещена в маленькую келью с высоко поставленным окошком, выходившим на пустырь. Пол кельи был из ноздреватого камня, стены – из некрашенного, потемневшего от времени дерева. В келье была узкая кровать, два табурета и крепко сколоченный стол. Валдомирская как вошла в келью в крестьянском кожушке так и бросилась на кровать лицом вниз, в подушку. Ее плечи дрожали, она рыдала – заброшенная всеми, насильно определенная сюда, чтобы заживо стлеть.
   По дороге от Петербурга она глядела с кибитки на унылые леса и низко нависающие свинцовые тучи. Все вокруг разительно отличалось от высокого лазурно-голубого неба в живописной Италии. Она крепилась, чтобы конвойный офицер не видел ее слабость и охватившее ее отчаянье, когда вот так ее несла страшная сила навстречу недоброй судьбе. Оставшись одна в келье, она дала волю слезам и плакала пока верх не взяла усталость от долгого и трудного пути, пока не пришел тревожный сон. Пришли и сновидения. Ее опять уносила кибитка, рядом с ней сидел, однако, не мрачный офицер, а верная Франциска. Служанка кутала ее в теплые шали и Лиза казалась себе девочкой. В дрожащей дымке далей встал замок. По мере приближения она все более отчетливо воспринимала его высокие куртины, бастионы и возвышавшуюся над всем цитадель. Замок окружал ров, вода в нем была затянута тиной, тронута гниением. Ров исторгал зловоние, отчего Валдомирская проснулась. Оглядевшись вокруг, она обнаружила себя в монастырской келье и поняла, что неприятный запах проникает в келью через окошко, выходившее в пустырь. Глаза ее вновь смежились, и она вновь погрузилась в сон. Стены замка были сложены из бута, почерневшего от времени, полы были покрыты звериными шкурами. Старый француз здесь учил ее приседаниям, поклонам и танцевальным движениям. Это было ее далекое, невозвратно ушедшее детство с заботливыми, но таинственно удаленными от нее маменькой и папенькой. И вновь экипаж, перестук колес, топот копыт, игрушечные домики вдоль дороги, зеленые луга и череда черно-белых коров, окруженная мохнатыми собаками, и пастушок с длинной палицей. Все было прелестно: и синее небо, и яркое солнце, и коровы на зеленом лугу, и маленький пастушок с большой палицей.
   Наступившее пробуждение вернуло Валдомирскую в холодную мрачную келью. Над ней стояла высокая монахиня с отрешенным лицом и потухшими глазами.
   – Я – мать Надежда, – сказала она, – игуменья монастыря. Каждый входящий сюда не теряет надежду о спасении души, отягощенной грехами. Ты, несчастная, грехов имеешь более иных злодеев. Ты покушалась на державу и была близка к тому, чтобы вызвать в ней смуту. Нынче ты вся погрузилась в печаль свою, жизнь тебе опротивела и ты склонна говорить только о горестях своих. Наперед скажу тебе, несчастная, меня не обвиняй, не ищи во мне пороки, не борись со мной. Для спасения души твоей я стану вызывать в тебе презрение к прежним делам разума и рук твоих, ко всем, окружавшим тебя нечестивцам. Они месили тебя подобно глине для достижения своих греховных целей. Если разум твой просветлеет, если ты одолеешь пороки свои, изгонишь из души своей скверну и будешь тверда в смирении и в прочих добродетелях, то забудешь горе свое и будешь вспоминать о нем как о воде протекшей. Жизнь твоя оттого просветлеет как благоденственное утро и станет ясной как полдень и обретешь ты спокойствие и надежду на милосердие к тебе Господа нашего. Пойми, несчастная, что тебя сотворила Его рука, что от Него душа всего живущего и дух всякой человеческой плоти. У Него премудрость и сила. Кого он заключает в темницу, тот помимо воли Его не освободится.
   – Где я нахожусь и кто вы, сударыня?
   – Ты в святой обители определена сюда для приуготовления к постригу?
   – Я желаю умереть или жить, но не заживо гнить. Я молода и хороша собой, меня окружали дерзающие мужчины, гордые принцы и храбрые солдаты. Миг моих желаний побуждал их на подвиги, ласкающий взгляд моих очей был им наградой. Мне открыт был мир: Персия, Турция, Франция, Германия, Италия, города и нивы, лагуны морей и полноводные реки, дворцы и замки, балы и маскарады… Что в своей жизни видела ты, святая мать? Может ли иступленная молитва, обращенная к тому кого не видим, чей голос не слышен, заменить жаркую любовь, крепкие объятия, нежные поцелуи, истому обладания, дающею тебе усладу, не сравнимую ни с чем, сила которой возрастает от ласкательных слов, наполняющих уши твои. От этого разум твой, очи твои и уста, грудь твоя, живот и чресла погружаются в блаженство. Испытала ли ты, святая мать, что было дано мне? Красота и молодость есть чудо из чудес, но чудо преходящее. Жизнь наша быстротечна. Черты лица нашего, как бы ни были они дивными, увядают и покрываются морщинами, глаза тускнеют, упругое чистое тело становится дряхлым, покрывается скрытыми под кожей сгустками крови и коростой, утрачивают былую прочность наши кости. В старости мы исторгаем из тела нашего зловоние и вызываем отвращение, теряем влечение к земным радостям. Жизнь, вошедшая в нас бурным потоком, угасает и мы превращаемся в прах.
   Валдомирская умолкла. Губы игуменьи Надежды были плотно сжаты. Взор ее был совершенно особенный, ранее Валдомирской ни в ком невиданный. В нем отражалось не то, что было сказано Валдомирской, а скорее сложившийся настрой в загадочной душе игуменьи. Валдомирская этим была удивлена и озабочена. Воистину дьявольское умение ее увлечь хоть кого силою искусительного слова открывало ей души самых разных людей по характеру и положению в обществе, склоняло их к ней и обращало в ее веру. Было, однако, похоже, что душу игуменьи слова Валдомирской не тронули.
   – Жизнь, о которой говоришь ты, несчастная, преходяща, по сравнению с вечностью она есть миг и нам ниспослана Богом как испытание. Запомни, не услада телу нашему, а противостояние искусам есть смысл жизни. Временное бытие наше на земле грешной ничтожно по сравнению с жизнью вечной, которая предстоит нам в муках ада или в блаженстве рая, зависимо от твердости духа нашего, оттого как станем мы приносить в жертву Господу услады тела нашего, которое есть чаша греховности и преклоняется перед соблазнами, идущими от дьявола. Обрати сердце твое к советам праведных и отврати уши твои от искушений. Запомни, несчастная, Господь щедр на милости его, милосерден к грешникам. Ежели узришь ты истину Его и будешь верна Его заповедям, то будешь прощена. Аминь, – игуменья перекрестила себя и Валдомирскую и покинула келью.
   Было бы неверно думать будто игуменья Надежда в жизни ее прошлой была чужда земному, будто ей неведомы любовь, услады и радости, которые изобильно познала Валдомирская. Надежда принадлежала к знатной дворянской фамилии. В детстве она была окружена гувернантками и наставниками в разных науках и искусствах. Прекрасная внешность, веселый и общительный нрав, расположительность и доброта были отмеряны ей щедрою рукою. Появление ее в свете было замечено и была она удостоена шарфа фрейлины ее величества. Роскошные платья, бриллиантовые украшения, балы, маскарады, катания на санях на масленицу – все это было. Были флирты и любовь, обручение и венчание. Ее избранник из обрусевших прибалтийских немцев принял православие. Высокий блондин, почти альбинос, голубоглазый, с правильными чертами мужественного лица, он стал ее кумиром. Состоял он на флотской службе. Некоторые время они жили в Ревеле. По получении штаб-офицерского чина его перевели в Петербург в адмиралтейство. Богатый особняк, пышные выезды, приемы и визиты. Мир, ее окружавший был прекрасен, счастье безгранично. Но пути твои, Господи, неисповедимы. Два года блаженства в супружестве…
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация