А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Адмирал Де Рибас" (страница 32)

   – Как это не мое? Люди добрые, что он тут говорит? Позбыть все и уйти свет за очи? Это не мое дело?
   – Та уйди ты, Мотря, – упрашивал жену Хвесько.
   – Чего? Да я последний чуб вырву на твоей голове, дурень. Горе мне на свете. Пень – пнем. Ты ему одно, а он тебе другое. Оставить нажитое трудами и идти в какую-то Фанагорию. А мне и тут добре.
   – Иди до хаты, Мотря, – настаивал Хвесько.
   – Ну чего ты до меня пристал?
   – Как это чего? Господарь я тебе или не господарь?
   – Ну господарь.
   – То ты меня должна слушаться, а то я тебя буду бить.
   – Ты что, умом двинулся? – заплакала Мотря. – Тьфу на него, люди добрые. Такое скажет, что кучи не держится.
   – Мотря, иди до хаты, а то, ей-бо, буду бить. Дай только очкур снять.
   – Я тебе покажу очкур, – при этих словах Мотря вцепилась Хвеську в чуб и стала его трепать, как она имела обыкновение делать, когда он приходил домой пьяным. На этот раз, однако, Хвесько возмутился и решительно оттолкнул ее от себя так, что Мотря села на гузно. За его обширностью посажение было мягким и вызвало со стороны Мотри не столько возмущение, сколько удивление, потому что такого еще не бывало.
   – Не баба, а ведьма в юбке, – сказал Хвесько и в сердцах сплюнул. – Попутала же меня нечистая сила взять ее в жены.
   – Ах ты ж охайник. Глаза бы мои на тебя не глядели. Зачем ты мне сдался? Я б пошла за лепшего в селе казака. Ко мне, может, и теперь женихается усатовский батюшка Филарет.
   – Я тебя покрытою взял, – сказал в сердцах Хвесько.
   – Покрыткой? Что ты брешешь? – растерялась Мотря.
   – А вот и не брешу.
   – Нет, брешешь.
   – Нет, не брешу. При громаде перекрещусь, что не брешу. – Хвесько осенил себя крестным знамением.
   – Люди добрые, что ж это деется? Такое слышать и от кого?
   – Ты с москалями тягалась, когда была девкой.
   – С какими москалями? Когда я была девкой?
   – Когда гусарский эскадрон у вас в селе был на постое, и байстрюка от гусара родила. Это все село знает. Батьки твои его растят. Ему уже десять годов от роду…
   – Все ты брешешь, – заплакала Мотря горькими слезами. – Как есть брешешь. Я ему гречаники, я ему вареники, я ему борщ с пампушками, а он, люди добрые, такой охайник. Мало что собрался меня с малыми детьми бросить, так еще обрехал перед всем миром, что теперь на улицу срам выйти.
   – И мы с Василем не желаем в ту Фанагорию. – сказала Одарка, жена доброго казака Мочулы. – Идем, Василь. Пускай пан есаул с Соломией туда едет.
   Василь Мочула не стал с женой препираться и молча последовал вслед за ней до хаты.
   Из пересыпских казаков только какая-нибудь полусотня согласилась идти на Кубань. Остальные – кто решительно сказал «нет», а кто отступился молча.
   В тот день, когда полковым есаулом Черненко назначен был выступ, на сбор пришло не больше десятка казаков – все молодые хлопцы, только два старых, у которых не было ни жены, ни кола, ни двора.
   Большой неожиданностью было заявление полкового есаула Черненко, который сложил с себя уряд и сказал такие слова: «Не гневайтесь славные лыцари, идите без меня в ту Фанагорию, поведет вас Кузьма Чигиринский. Стал я немощным. И баба моя как одурела – не пойду и только. Я ее и так, я ее и сяк, а она свое заладила».
   Когда казаки, собравшиеся в Фанагорию, сели на коней, то их догнали еще три всадника и пристроились в хвост. Это были те хлопцы, которых удерживали жены, но удержать не могли.

   После отъезда пересыпских казаков на Кубань произошло еще одно событие, которое вызвало самые различные толки. Монахи схватили и заковали в железы усатовского попа Филарета Серединского. С церковного амвона была зачитана бумага архимандрита харьковского Покровского монастыря Лаврентия, где значилось, что Филарет взят под крепкий караул за побег из монастыря, равно за мирские дела: за чинимые соблазны Елизавете, здесь Войтихой реченой, а также пригожим казачкам и женам партикулярных обывателей – Любови, Софье, Вере, Надежде, опять же Любови, что засвидетельствовано допросами. Будучи в нарушение устава усатовским попом, указывалось далее в той же бумаге, тем Филаретом Серединским за требы была взымаема деньга сверх того, что дозволялось. За это Филарета Серединского доставить в Покровский монастырь и при всей монастырской братии испросить, куда он девал деньгу, что у него была и яко у эконома сего монастыря. Буде ту деньгу он не возвратит или не укажет, где оная пребывает, учинить ему в присутствии монастырской братии в консистории жестокие наказания плетьми, доколь не укажет. После отобрать у него подпись о честном и неисходном пребывании в монастыре и отослать к игумену для заточения его в келью и даже посажение на цепь под присмотром монахов и иеромонахов.
   Все началось с подметного письма на Филарета Серединского в Одесский консисториальный суд, в котором указывалось, что он-де, а именно Серединский, большую часть прихода от продажи свечей, за требы и доброхотных на тарелку сборов утаивает и ныне замышляет самовольную, без соизволения постройку церкви на Кривой слободе, заведение там новых икон, отливку знатных колоколов, чтобы тем завлекать к себе прихожан и увеличивать свои прибыли. Пускай-де жители Усатова, равно и других хуторов, к исправлению церковных треб – венчания, крестин, освящения домов,колодцев и прочая более того праздношатающегося попа не приглашают. Вдова-де Федора Семенова жалится на него, иеромонаха Филарета, в том, что, будучи ее духовником, он вчерась пришел в ее дом в Кривой слободе и требовал насильственного сообщения с ним, для чего стал разоблачаться, сказывая при этом, что такое его желание удовлетворяют многие честные женщины в Кривой слободе и на Усатовых хуторах, не исключая всем известную здесь Войтиху.
   Подметное письмо было передано в Духовное правление, а между тем еще до взятия Филарета под караул дьячку и пономарю усатовской церкви было приказано его, Филарета, к отправлению богослужения не допускать, ключи от храма божьего ему не давать.
   При аресте ничего крамольного у Филарета не оказалось, были изъяты лишь три первопечатные в Новороссии книги.
   Это «Канон вопиющей во грехах души» – стихотворное сочинение светлейшего князя Потемкина, напечатанное в Кременчуге в Екатеринославской губернской типографии, откуда и пошло печатание книг в здешнем крае. При разыскании Филарет Серединский пояснил, что имел обыкновение на сон грядущий перечитывать один стих «Канона» для отвращения мыслей от греховности. Вторая книга – сочинение капитана Семена Боброва «Таврида, или мой летний день в Таврическом Херсонесе», где стихотворно живописались чудные места южного Крыма. Книга эта была отпечатана в Черноморской адмиралтейской типографии. Третью книгу отпечатали в той же типографии и тоже с одобрения начальства. Это было сочинение профессора сельского хозяйства Михаила Ливанова «О земледелии, скотоводстве и птицеводстве».
   При разыскании было установлено, что светлейший князь Григорий Потемкин ни в чем вредном для монархии и порядка замечен не был. Семен Бобров, поелику он человек чиновный и поныне обитается на службе государю, также был найден сочинителем благонамеренным. Что же до Михаила Ливанова, то о нем ничего определенного не было ведомо. Читать же его сочинение, изъятое у Филарета, монахам, производящим разыскание, было недосуг, посему в этой части Филарет Серединский оставался в подозрении.
   Усатовские прихожане и одесские обыватели утверждали, что Филарет Серединский возможно Филарет, но не поп, а возможно что поп, но не Филарет, а возможно, что не Филарет и не поп, а Емелька Пугачев. Так что голову отрубили не Емельке, а Филарету. Что до Емельки, то было разномыслие. Одни утверждали, что тот Емелька злодей и душа у него аспидная, а другие, что Емелька – мужицкий царь, задумавший гречкосеев обратить во дворянство, а дворян – в мужиков. Не вечно же одним жировать, а другим землю пахать.
   Нашлись и такие, кто утверждал, что Филарет Серединский – враг рода человеческого, нечистый дух в поповском облачении и что у него хвост, притом за громадностью необыкновенный, который был весьма даже замечаем благочестивыми прихожанами. Женихаясь к прихожанкам, этот Филарет Серединский будто не только осквернял их плоть, но более того – совращал души. Войтиха Елизавета, однако, утверждала, будто никакого хвоста у Филарета Серединского она не видела, что и может подтвердить клятвенно на Святом писании. Надо сказать, Войтиха Елизавета более Любови, Софьи, Веры и Надежды, опять же Любови убивалась и даже неутешно плакала от того, что Филарет Серединский был закован в железы. Проведав, как поведут Филарета, она собрала целый узел разной снеди и ждала на дороге, но к Филарету не была допущена монахами.
   В усатовской церкви службу правил отец благочинный, сам и проповедь держал, говорил он о земной юдоли, о соблазнах, о греховных слабостях, о слепоте мирян, кои не отличают святость от алчности и похоти. Поэтому, утверждал благочинный, вина за то, что произошло в усатовском приходе, более на самих прихожанах, в суете сует забывающих о Боге, а более думающих о земной, преходящей выгоде.
   Будучи тронуты справедливостью упреков отца благочинного, старые прихожанки плакали, а молодые, потупив очи, предавались скорби, однако, потому, что нету более батюшки Филарета Серединского, страждущего безвинно.

   Лихолетье

   Орлик-Орленко за распорядительность и беспримерную храбрость в схватках с закубанскими башибузуками был произведен в есаулы и жалован егорьевским крестом второй степени. Он стал одинаково лихим воякой что на коне, что по-пластунски, поэтому и был хорошо известен как среди своих, так и среди неприятелей. Орлик показал себя замечательным стрелком и лихим рубакой.
   Этого Егория он получил из рук генерала Гудовича. Будучи по случаю при корпусном штабе, Орлик крепко сошелся там с Филиппом Гриневским, которого за дуэль разжаловали из премьер-майоров в поручики. Как и Орлик, Гриневский был широк в плечах, ступал легко, во всех движениях – и за столом, и на коне был ловким. В обхождении с женским сословием он даже превосходил Орлика.
   – Я тебе скажу, дг'руг мой, чег'ркешенка – это вещь. Огг'ромные глаза, осиная талия, длинные ноги… Газель! Одно пг'рикосновение бг'росает в дрожь. Наши г'русские баг'рыни, бг'рат, тяжеловаты и главное в любви менее чувствительны, бг'рат. Польки – пг'релесть. Но к польке, бг'рат, без бокала шампанского ходить не смей. Чег'ркешенка – гог'рная газель. Полька – женщина света, в кг'ринолинах. Впг'рочем, это – вашему бг'рату, казаку, не понять. Женщину, бг'рат, надо вкушать, как сочный пег'рсик. Что ты, бг'рат, на меня смотг'ришь? Пег'рсик – это фг'рукт, это, понимаешь, этакие дамские пальчики – длинные, нежные и г'розовые… Гм… Облобызать бы такие пег'рси, бг'рат. Впг'рочем, к чег'рту женщин. Вчег'рашнее дело было славным. Пог'работали мы с тобой, Гг'риша! С пег'рвых же выстг'релов мы обг'ратили их в бегство, но никто не бежал. Тг'роих ухлопали, остальных связали лапами ввег'рх.
   Орлик знал, что Гриневский будто трижды стрелялся, однажды был жестоко ранен. В последнем поединке он убил противника с холодным безразличием. Именно за этот поединок Гриневский будто был разжалован в поручики, были наказаны и секунданты. Сказывали, что история могла кончиться для Гриневского и куда более скверно, могли разжаловать и в рядовые. Гриневский, однако, раскаяния не испытывал.
   Виновницами всех трех дуэлей будто были женщины, в понятии Орлика – бабье. Это ему, Орлику, внушало не уважение, а скорее презрение к Гриневскому, которое он и высказывал приятелю со свойственной ему крестьянской непосредственностью.
   Но Орлика и Гриневского связывала бесшабашная храбрость. Они могли в рост расхаживать под прицельным огнем ходжахедов, врубаться в неприятельскую лаву, в десяток раз их превосходящую.
   – Послушай, бг'рат Гг'риша, – говорил Гриневский у тлеющих угольев догорающего костра, переворачивая шампуры с духовитой бараниной, – женщина, бг'рат, – пг'релесть. Пг'редставь, в Измаильскую кампанию эта каналья г'Ростопчин купил у молдавского бояг'рина кг'расотку. Совег'ршенно сумасшедшая талия, гг'рудь языческой богини, бедг'ра – с ума сойти, не идет, а плывет. Венег'ра, впг'рочем, тебе этого не понять. Ты мужик и о Венег'ре ни хг'рена не знаешь. Пг'редставь, этот скг'ряга, говог'рят, отдал за нее две тысячи серебг'ром.
   – Кто еще за Ростопчин? – вскинулся Орлик.
   – Изг'рядная свинья.
   – Где он теперь?
   – Да что ты, бг'рат, кипятишься. Говог'рят, в Петег'рбурге, пг'ри двог'ре.
   – Как звали кг'расавицу?
   – Это, бг'рат, не скажу, пг'редставь, не знаю. Это дег'рьмо дег'ржало кг'расотку для себя за семью замками. Отчаянный тг'рус. Как только туг'рок откг'рывал огонь, у него начиналась медвежья болезнь, штаны становились мокг'рыми и смг'радными. А владел, бг'рат, такой женщиной. Мы, бг'рат, лезем на г'рожон и только мечтаем о чег'ркешенке. Эх, бг'рат Гг'риша, нет в этой жизни справедливости для гусаг'ра.
   На приеме генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина государь спросил:
   – А что, черноморские адмиралы в Петербург, слава Богу, прибыли?
   – Прибыли, ваше величество. До высочайшего соизволения им велено сидеть по домам.
   – И как они?
   – Сидят, ваше величество.
   – Ну и пусть сидят. В дело какое употребить их?
   – Воля ваша, государь. Но разное говорят. Граф Ростопчин всем сказывает, что де-Рибас – первейший в империи взяточник и вор. На строительстве порта в Одессе он два миллиона украл и голодом уморил гренадерскую дивизию. Вокруг себя сколотил шайку воров. Им в пору бы с кистенем и на большую дорогу, а они к чинам и наградам.
   – А что Мордвинов?
   – Тот, утверждают, изверг более де-Рибаса. Якобинец, ваше величество. Порицает монархию и богоустановленные в отечестве порядки, за что еще Потемкиным был ввергнут в опалу и отставлен от службы. Клеврет Платона Зубова, потому после смерти Потемкина вновь был возвышен. Разномыслия у сих черноморских адмиралов, государь, только в том, где быть там главной торговой гавани, в остальном оба душегубы. Мордвинов утверждает, что самодержавная власть в России противоестественна и вредна, ее-де следует ограничить чем-то на манер аглицкой палаты лордов, куда вошли бы первые умы империи, а мужику-де дать поболее свободы, высказывает мысль о неприкосновенности частной собственности даже перед лицом державной воли государя. Сие есть также посягательство на власть императора, которой должно быть никем и ничем неограниченной. В понятии же Мордвинова самодержавная власть – первейшая несправедливость, порождающая все прочие несправедливости. По донесениям тайной полиции сей адмирал много витийствует о совершенном правосудии и личной неприкосновенности обывателя, сказывает, будто сие есть залог благосостояния общества и спокойной жизни каждого. У почтенного адмирала есть одно весьма достойное высшего флотского начальника увлечение: читает колобродные сочинения аглицких и французских смутьянов о разделении властей на законодательную, исполнительную и судебную. Между тем в Воинском Уставе еще блаженныя памяти государя Петра I сказано, что вся власть в России принадлежит царю. По донесениям агентов тайной полиции Мордвинов о том витийствует, что государственное благо не должно иметь опору только в некоторых малочисленных лицах. Такие слова, государь, нахожу более уместными в устах французского цареубивцы, нежели российского адмирала, командующего всеми морскими силами империи на южных Черном и Азовском морях.
   – Россия всегда была обильна ворами, – сказал Павел. – Одним больше, одним меньше – оттого империи моей худо не станет. Де-Рибас пускай сидит в Петербурге, волен бывать где пожелает. Что же до Мордвинова, то этого господина отправить в Херсон по прежней службе с последующей отставкой. Потемкин был изрядный мерзавец, но здесь ему в правоте не откажешь.
   – Будет исполнено, государь, – поклонился князь Куракин.
   – Ступай.
   – Слушаюсь, ваше величество.
   Князь Алексей Борисович Куракин еще не знал, что уже сам стал жертвой самодержавной власти. Вставала новая звезда – еще не князь Петр Алексеевич Лопухин – человек не примечательный и мало кому известный. Но Павел решил отставить Куракина и в генерал-прокурорской должности утвердить Лопухина, к дочери которого, Анне Петровне, он все больше воспалялся любовной страстью.

   Настасья Ивановна по Иорданской лестнице Зимнего была приведена флигель-адъютантом в Тронный зал. Государь стоял в белом мундире в окружении высших чинов гвардии и армии. Он шагнул навстречу Настасье Ивановне и остановился. Она опустилась на колено, как требовал новый придворный этикет, со стуком, и поцеловала протянутую ей государем руку.
   – Господа, – сказал Павел, обращаясь к генералам, – оставьте нас. Сударыня?…
   – Ваше величество…
   – Вы заметно изменились.
   – Увы, государь, время не красит.
   – Но вы хороши собой, как в те былые годы, когда я имел честь и удовольствие быть принятым в доме вашего батюшки покойного Ивана Ивановича.
   – Это было время нашей молодости, время, ушедшее невозвратно, ваше величество.
   – Вы, кажется, только вернулись с юга?
   – Да, государь, я была там с супругом моим вице-адмиралом де-Рибасом.
   – Разве де-Рибас произведен в чин флотский? Мне известно, что он генерал сухопутных войск.
   – Он предан вам, государь, и слуга отечеству.
   – Ваш супруг, государыня, затеял пустое и казне обременительное дело.
   – Он стал жертвой клеветы недоброхотов. Я припадаю к стопам вашим и молю о справедливости, государь. Супруг мой Осип Михайлович де-Рибас в минувшую турецкую войну был в разных сражениях, за личную храбрость и распорядительность в войсках удостоен похвалы и награждений от высших начальств.
   – О нем, сударыня, мне говорят дурно, очень дурно. Сказывают, что от тех сумм, которые обращены на затеянное им строительство державе нашей ненужных города и порта, значительная часть им удерживается для себя.
   – Именем всего святого, ваше величество, явите милосердие и справедливость. Все, в чем обвиняется Осип Михайлович его недоброхотами, – мерзкий навет и только. Государь, мы в крайне стесненных обстоятельствах. Имение в Полоцкой губернии, коим удостоен Осип Михайлович за военные заслуги, малодоходное, оставленный тятенькой капитал сравнительно с тем, что отказано им богоугодным заведениям, и того более ничтожен. Единственная надежда наша – жалование Осипа Михайловича по новой службе. Наша преданность, государь, безгранична, а усердие Осипа Михайловича в службе многократно им доказано.
   – Полно, Настасенька, – улыбнулся Павел, и то, что он назвал ее как в те далекие времена их юности Настасенькой, было к добру. Впрочем Анастасия Ивановна отлично знала, что Павел легко перекладывал гнев на милость, равно как и милость на гнев.
   – Все будет устроено к лучшему, Настасенька. Ступайте к вашему супругу, сударыня, и скажите, что нашей государственной волей он определяется в должность генерал-кригскомиссара. Сие, сударыня, весьма знатное повышение, которое свидетельствует о монаршем к нему благоволении. Это в одночас есть наш ответ недоброхотам вашего супруга.

   Из всех павловских сановников Мордвинов знал только Ростопчина. По силе влияния на государя с Ростопчиным мало кто мог сравниться. Находясь в домашнем заточении, Николай Семенович через верных людей просил Ростопчина повлиять на государя в его пользу. Ростопчин долго не отзывался. Лишь перед выездом Мордвинова в Херсон он явился с визитом, однако по соизволению государя.
   В беседе с Николаем Семеновичем Ростопчин был назидателен и по высокой должности спесив.
   – Причину недовольства государя вами ищите в кознях врагов. Их было много. Позволю напомнить Потемкина, Зубова, Суворова. Но более всех зловреден и по коварству опасен Рибас. Сей заморский авантюрист не брезгует, чтобы клеветать. По его наветам – вы бездельник, вор, лжец, честолюбец, личность совершенно бездарная, не только недостойная по службе повышения, но более того в нынешней должности не к месту. Да будет известно вам, что и супруга Рибаса – Настасья – первая в Петербурге интриганка. Язык ее бросил гнусную тень не на одно честное имя. Рибасша охотно говорит о каждом в зависимости от корыстных интересов ее мужа. Жертвой интриг Рибаса стал и государь, воля которого в ваш адрес вызвана их гнусными кознями.
   – Слышать мне это, Федор Васильевич, прискорбно. Я не опускался до личных препирательств с де-Рибасом и личных против него выпадов. Осипа Михайловича я всегда считал человеком талантливым, умным и энергичным и эти суждения о нем не скрывал. Разумеется, и де-Рибас, как и все мы, не безгрешен. Если все то, что вы сказали, действительно так, то пусть это будет на его совести. Покоряюсь судьбе, ибо что могу сделать в сложившихся обстоятельствах? Государь не желает меня удостоить аудиенцией. Вице-адмирал Кушелев как лицо первоприсутствующее в адмиралтейств-коллегии указал мне немедля вернуться в Херсон и там ждать распоряжений относительно моей судьбы. Это указание я принимаю как отставку с высылкой из столицы. Ежели к тому представится случай, прошу вас, Федор Васильевич, скажите государю, что я остаюсь верным престолу и в постоянной готовности быть там, где будет указано его державной волей.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация