А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Воин Опаловой Луны" (страница 2)

   Часть первая
   ГОРОД ЧУДЕС

   ЧЕЛОВЕК С КРАСНЫМИ НОГАМИ

   Мойши АннайНин проснулся под шум моря.
   Довольно долго он лежал с открытыми глазами, всем существом прислушиваясь к тому, как волны тихо гладят старое дерево. Он слышал пронзительные вопли голодных чаек, и на мгновение ему показалось, что он на борту судна. Затем послышались хриплые крики портовых грузчиков, протяжный напев кубару, и Мойши понял, что он в порту Шаангсей. Ему стало сразу и грустно, и хорошо. Он любил этот город, может, даже больше, чем какойлибо другой на свете, чувствовал особенное, мощное родство с ним, хотя от своего родного дома он был далеко. И все же ему так хотелось, чтобы под ногами у него качалась палуба судна.
   Одним гибким движением он поднялся на ноги, пересек широкую комнату с деревянным полом и раздвинул седзи, тянувшиеся вдоль стены, выходящей на море. Солнце, едваедва поднявшееся над горизонтом, припорошило воду золотой стружкой.
   Он схватился громадной рукой за притолоку двери, выходившей на просторную веранду, тянувшуюся вдоль всего здания. Глотнул соленого влажного воздуха. Густой запах хлынул в ноздри. Он рассеянно потер широкую мускулистую грудь. «Ты вечно, море», – подумал он.
   Косые лучи едва поднявшегося над окоемом солнца играли на его огромном теле. Кожа его была цвета корицы, и когда он улыбался своим широким, полногубым ртом – а это бывало часто, – на лице его белым сверкали зубы. Большие, широко расставленные глаза имели цвет дымчатого топаза – хотя в укромных уголках втихую поговаривали, словно о величайшей тайне, что в глубине их можно увидеть странную алую искру, словно отблеск пляшущего пламени. Длинный крючковатый нос казался еще более внушительным изза чудесного маленького алмаза, вживленного в смуглую кожу левого крыла носа. Густые черные волосы и окладистая бородка курчавились и блестели. В целом лицо его было средоточием чувств, увлекательной смесью отметин всяческих напастей – как от человеческой руки, так и от прочего. Это было лицо чужеземца – так говорили те в Шаангсее, кто знал, почему в нем столь сильно бросается в глаза притягательная мощь, незнакомая жителям этой части континента человека.
   Мойши АннайНин потянулся, играя мускулами. Он глубоко вздохнул. Море непреодолимо тянуло его к себе, словно он был компасом, безошибочно указывающим на север. Он был лучшим штурманом в известном мире, так что его нынешнее положение действительно было несколько смешным. И все же он не видел в этом ничего забавного.
   Он вернулся в комнату, широкими плавными шагами подошел к резному столику, на котором стоял здоровенный кувшин и тазик из зеленого, как море, камня. Был час баклана. Будь он на борту, в этот час он бы вновь поднялся на высокую палубу полуюта, чтобы окинуть взглядом море, ощутить волны, течение и дуновение ветра, впервые посмотреть на день. Он наклонился, полил голову холодной водой, налил ее в тазик, зачерпнул горстями, плеснул на лицо и плечи.
   Он вытирался толстым коричневым полотенцем, когда услышал какоето движение позади себя, и обернулся. По лестнице, ведущей из обширной деловой части харттина, находившейся на первом этаже, поднимался Ллоуэн. Этот высокий поджарый человек с гривой серебристых волос, похожий на огромную кошку, был начальником Шаангсейского порта, заведующим погрузкой и выгрузкой всего перевозимого морем груза, смотрителем тысяч харттинов города.
   Ллоуэн улыбнулся.
   – Привет, Мойши, – сказал он, нарочно приветствуя его по обычаю моряков. – Рад, что ты проснулся. Там внизу тебя посланец ждет. Он приехал от регента Эрента.
   Мойши свернул полотенце и начал одеваться.
   – Есть новости о корабле, Ллоуэн?
   – Тебе что, ни чуточки не любопытно, зачем твой приятель послал за тобой в столь ранний час?
   Мойши помолчал, а затем сказал:
   – Понимаешь, Ллоуэн, я – моряк. И хотя я очень люблю твой город, я слишком уже долго хожу по твердой земле. Пусть это даже земля Шаангсея, я тоскую по доброй корабельной палубе. – Мойши натянул медного цвета брюки, на них закрепил ремешками кожаные штаны, закрывающие только внешнюю часть ног. Влез в широкую рубаху ослепительно белого шелка с широкими рукавами и без ворота. Вокруг пояса обернул зеленый, как лесная листва, хлопковый кушак, за который засунул пару одинаковых кинжалов с медными рукоятями – свой отличительный знак. В последнюю очередь опоясался тонким кожаным ремнем, на котором висел меч с серебряной рукоятью в старых, исцарапанных кожаных ножнах. Алмаз в его ноздре блеснул, отражая свет.
   – Терпение, друг мой, – сказал Ллоуэн. – Со времени поражения темных сил Дольмена в Кайфене более шести сезонов назад морские пути Шаангсея забиты торговыми судами. – Он пожал плечами, проведя рукой по своим серебристым волосам. – К несчастью, один из побочных продуктов мира – переизбыток людей. Все моряки, что были призваны на последнюю битву, теперь вернулись по домам. И правильно, что они предпочитают родной флаг. Тыто можешь это понять. – Он отошел в сторону, встал пол косые лучи солнца, и Мойши увидел в левом углу рта смотрителя резко очерченный страшный полукруглый шрам, поднимающийся к носу. Ноздри с этой стороны не было. – Почему ты не удовлетворишься той работой, которую я дал тебе здесь, друг мой? Что так манит тебя туда? – Он указал длинной рукой на желтые плещущие морские волны за широкой верандой харттина. – Здесь к твоим услугам все деньги, все женщины, любое общество, которое ты только пожелаешь.
   Мойши отвернулся от него и встал в дверях веранды, глядя на густой лес черных мачт, на резкие линии рей, замысловатую паутину оснастки корабельной армады, нашедшей временное пристанище в гавани, забитой мешками с редкими товарами из далеких стран, сгруженными с кораблей. Очень скоро они снова поднимут паруса, оставив суету Шаангсея за кормой. Краем уха он услышал Ллоуэна:
   – Я прикажу подать чай наверх. Когда будешь готов, поднимайся. Думаю, вестник подождет.
   Снова оставшись наедине с собой, Мойши устремил взгляд вперед, от людного побережья к белым гребням волн, мысленно летя над ними, словно чайка среди шторма, вспоминая те давние дни и ночи на борту «Киоку», когда они плыли на юг, все время на юг, с его капитаном, Ронином, который вернулся из Аманомори уже Воином Заката. Глаза затуманились от воспоминаний об острове, покрытом пышной зеленью, о безымянном острове, ныне канувшем в бурные волны моря, о его одиноком колдовском городе каменных пирамид и богов с холодным как лед сердцем, о похожем на сон полете на спине пернатого змея высоко в небесах, во владениях солнца, чтобы опуститься на корабль, идущий в Искаиль, на его родину, когда он вместе со своим народом вернулся на континент человека, чтобы участвовать в Кайфене. Воспоминания об этом последнем дне битвы молнией вспыхнули в его памяти (когда он полз по кровавому болоту среди мертвых или умирающих воинов, когда мертвые и раненые лежали грудами – вперемешку друзья и враги, когда его одежда так отяжелела от крови, что он едва мог подняться, чтобы приветствовать великого победителя ДайСана).
   А чем заполнены теперь его дни и ночи? Мойши задумался. Мой друг. Мы оба задолжали друг другу жизнь. Это больше, чем каждый из нас мог бы заплатить. И даже сейчас, когда ДайСан живет в сказочном Аманомори среди буджунов, своего родного народа, величайших воинов этого мира, хотя мы так далеко друг от друга, мы все равно ближе, чем могли бы быть два брата по крови и по рождению. Потому что мы были выкованы на одной наковальне и связаны ужасом неминуемой смерти. И выжили. И выжили…
   Мойши встал под лучи солнца.
   Далекодалеко, к югу от Аманомори, лежал Искаиль. Как давно он не бродил по его пылающим пустырям и садам, где деревья отягощали сочные плоды. Длинные ряды яблонь весной все в белом цвету, словно невесомые облака нисходили на землю. Как хорошо стоять в их прохладной тени летом, когда раскаленный бронзовый диск солнца опаляет землю своими лучами, собирать спелые золотистые плоды. Поспешный приезд и еще более торопливое отплытие в пору Кайфена были не в счет. Все время тогда он проводил на борту, присматривая за военными приготовлениями, рассчитывая курс на север, на континент человека. И все это время там, вдали от берега, кипящего бешеной деятельностью, ощетинившегося сверкающим оружием, полного мужчин, прощающихся навсегда с семьями, его звали пологие холмы Искаиля. Народ Мойши за многие столетия борьбы превратил этот сирый край в землю изобилия. Но для него в тот раз возвращение ничего не значило – эта земля оставалась для него недосягаемой.
   Он обернулся, увидел в лестничном проеме голову поднимающейся наверх Ю. Она несла лакированный зеленый поднос, на котором стояли маленький глиняный горшочек и такая же чашка без ручки. Она опустилась на колени перед низким полированным столиком, стоявшим напротив массивного деревянного стола, установленного в углу комнаты, который Мойши, несмотря на все протесты, считал чисто ллоуэновским. Его размеры угнетали его. Он привык к куда более компактному и функциональному письменному столу, встроенному в переборку каюты. Но, кроме прочего, этот стол напоминал ему бюро отца в огромной спальне в семейном доме там, в Искаиле.
   Он вошел в комнату, глядя на Ю. На ней было шелковое платье кремового цвета. Она была высока, стройна, с тонким бледным лицом, с темными выразительными глазами. Ю бесшумно поставила поднос на столик и теперь сидела неподвижно, опустив голову и сложив руки на коленях. Она ждала.
   Мойши, стоя напротив нее, не мог с уверенностью сказать, дышит ли она вообще или нет. Руки Ю раскрылись, подобно цветку, тянущемуся к солнцу, и медленно, старательно она приступила к чайной церемонии.
   Он уселся за столик. Тихий плеск чая, крики бакланов и чаек, крики управляющего из местных совсем рядом, запах нагретой солнцем морской воды и дегтя, бледные искусные руки, замысловатыми округлыми сложными движениями связывающие все это воедино. Мойши ощутил, как им овладевает чувство покоя.
   Ю подала ему чашечку. Он вдохнул пряный аромат чая. Медленно поднес чашечку к губам, наслаждаясь моментом, прежде чем сделать первый глоток. Почувствовал, как тепло разливается по гортани, проходит в грудь. Его тело начало покалывать от прилива сил.
   Допив чай, Мойши поставил чашечку и протянул руку. Двумя пальцами коснулся ее подбородка и приподнял голову. Лицо Ю было подобно широкому бледному лугу с небольшим покатым холмом посередине. Что еще таится в этом теле? – рассеянно подумал он. И значит ли это чтонибудь вообще? Разве чайной церемонии не более чем достаточно?
   Она улыбнулась ему, и ее хрупкие руки потянулись к застежке шелкового платья, но Мойши остановил Ю, накрыв ее руку своей загрубевшей ладонью.
   Потом отнял руку, поцеловал кончики своих пальцев и приложил к ее пальцам. Затем встал и вежливо поклонился ей. Она ответила тем же. Длинную комнату заполнила тишина. Он оставил ее там, тихую, как солнечный свет.

   Внизу был совсем другой мир. Кубару, обнаженные по пояс, потные, сновали тудасюда через деревянные двери, открытые на широкую дамбу, за которой лежали длинные верфи, полные тысяч нетерпеливо ждущих кораблей. В воздухе стояла пшеничная пыль, серебрилась в широких полосах солнечного света, косо пробивавшегося сквозь дверной проем и выходящие к морю окна харттина.
   Ллоуэн разговаривал с грузчиками – может, обсуждал плату за разгрузку очередных новоприбывших судов. Харттин был забит грудами коричневых пеньковых мешков и больших деревянных сундуков, разделенных лабиринтами узеньких проходов, отчего напоминал улей.
   Мойши сразу же заметил гонца регента. Тот стоял у узкой задней двери, выходящей на улицу портового квартала города. Он был сильным, но еще не утратил юношеской хрупкости. На скуле его красовался синяк, уже желтеющий по краям. Щека была все еще припухшей.
   Гонец узнал штурмана сразу же, как только увидел, что тот выходит из харттина. Не стал тратить времени на пустые формальности, а просто протянул Мойши конверт из рисовой бумаги. Мойши сломал зеленую восковую печать с конверта и прочел послание. Оно гласило: «Мойши, прости, что беспокою тебя в столь ранний час, но твое присутствие в Сейфуке требуется безотлагательно. Эрант». Очень характерно, отметил Мойши. Свой новый титул он упомянуть забыл. Старые привычки изжить трудно. Мойши улыбнулся сам себе. Эрант – риккагин, есть и будет всегда, несмотря на то, чем он будет заниматься. Воспитание из человека не выбьешь. Наверное, так и должно быть. Лучшего регента для Шаангсея не найти, понимает он сам это или нет.
   – Ладно, – сказал Мойши, поднимая взгляд, – веди.
   Он помахал на прощание Ллоуэну и пошел вслед за гонцом.
   Снаружи, в дельте Шаангсея, уже было жарко, хотя еще стояло раннее утро. Переплетение узеньких извилистых улочек, самых старых в городе, пахло морской водой и разбавленной рыбьей кровью. Над кучами мусора у стен домов жужжали черные мухи, и одичавшие тощие псы копались в отбросах, стараясь отыскать свежие рыбьи потроха. Кубару парами плелись по улицам, сгибаясь под тяжестью груза, висевшего между ними на гибких бамбуковых палках.
   Мойши и гонец ехали в двухколесной повозке, которую тащил рикшакубару. Они часто останавливались, на чтонибудь натыкаясь, но рикша был умелый – он быстро вытащил их из надоедливой толпы и повез по темным узким улочкам и извилистым переулкам.
   Мойши смотрел на проплывающие мимо красоты Шаангсея и думал о том, сколько же в этом огромном городе изменилось и как изза этих изменений город, по сути, остался все тем же – эта вечность и восхищала, и пугала его. Хотя тут уже не правила императрица, белорозовый кварцевый монумент в ее честь стоял на площади Джихи, там, где в дельту впадала крупнейшая в этих местах река КейИро. Пусть даже зеленые и красные, так же известные как Чин Пан и Хун Пан, наследные враги Шаангсея, объединенные волей ныне покойной императрицы и их тайпаном для участия в Кайфене, ныне держали перемирие; пусть война, что тянется так давно, что никто из живущих ныне уже и не помнит, когда она началась, – поговаривают даже, что именно изза нее и был построен Шаангсей, – наконецто закончилась навсегда; несмотря на все эти перемены, думал Мойши, город живет, процветаем, растет – таинственный, смертоносный, живой, дарующий удовольствий и страданий больше, чем может вообразить себе человек.
   – Где схлопотал? – Мойши показал пальцем на синяк на лице гонца.
   Молодой человек невольно коснулся больного места.
   – А, упражнялся в искусстве боя с регентом. Понимаете, он ни дня не пропустит. Он до сих пор воин, каких мало. Даже сейчас. – Гонец отвел глаза, раздосадованный собственной болтливостью.
   В это мгновение Мойши ощутил изменение в беге кубару и высунулся из повозки. Впереди на улице возникла какаято заваруха, и рикша двигался теперь медленнее. Они уже были не в портовом квартале, a в районе, забитом лавочками, настолько разнообразными, что просто голова шла кругом. Чтото вроде постоянного базара.
   Улочку перегораживала толпа. Кубару завертел головой, пытаясь найти другой путь в Сейфуке. Но прежде чем он сумел развернуться, из толпы выскочили несколько зеленых и развязной походочкой подошли к рикше. Все они были крепко сложенными мужчинами с сальными черными волосами, завязанными на затылке хвостом. На них были черные хлопковые туники и широкие шаровары. На боку у каждого висел короткий топорик.
   Мойши уже собирался было попросить их помочь расчистить дорогу, когда один из зеленых ухмыльнулся и, схватив топорик, с размаху запустил им в повозку. Топорик вошел в грудь гонца с такой силой, что развалил грудную кость и наполовину вошел в заднюю тростниковую стенку повозки. Молодой человек даже не успел осознать, что на них напали.
   Как только брызнула кровь, Мойши выскочил из повозки так, чтобы она оказалась между ним и зелеными.
   Когда первое потрясение прошло, люди с воплями бросились во все стороны. Эта суматоха оказалась в чемто полезной. Но зеленые не отступали – их было уже трое, затем стало двое, когда тот коренастый, что бросил топорик в повозку, прыгнул туда, чтобы вырвать его из груди гонца.
   Мойши выхватил изза пояса один из кортиков и пригнулся, приготовившись к броску.
   Он побежал прочь. Зеленые захохотали, словно вместо воина столкнулись с перепуганным ребенком, и бросились на него. В одно мгновение Мойши повернулся и метнул кортик. Зеленый, который почти настиг его, получил тяжелой рукоятью кортика прямо в лицо.
   Зеленый взвизгнул, отшатнувшись от страшного удара. Из сломанного носа хлынула кровь, он попытался выплюнуть из разбитого рта осколки зубов. В то же время Мойши выхватил второй кортик и взмахом перерезал ахиллесово сухожилие зеленого. Схватил упавший топорик и бросил его, не имея достаточно времени, чтобы прицелиться, краем глаза ловя размазанное движение.
   Топорик слегка задел колено второго из зеленых. Ударив плашмя. Нога нападавшего подвернулась, и тот взревел от боли. Но он умел падать – перекатился и вскочил. Удар пришелся по касательной, и потому колено не было разбито, как надеялся Мойши. Зеленый отделался ушибом и теперь сам метнул топорик.
   Мойши пригнулся. Топорик врезался в стену прямо у него над головой, осыпав его осколками кирпича и известковой крошки.
   Зеленый был достаточно близко, и Мойши ударил его ногой в скулу. Треснула кость, зеленый застонал и упал. Липкий окровавленный язык вывалился изо рта, почти перекушенный пополам им же самим. Но он все еще не сдавался. Поднявшись, он бросился на Мойши. обрушив свои свинцовые кулаки на плечо штурмана. Кортик вылетел у Мойши из руки, и зеленый потянулся к его горлу.
   Мойши не стал останавливать его, а обоими кулаками ударил по ушам нападавшего с такой силой, что барабанные перепонки у того тут же лопнули, и кровь хлынула из ушей убийцы. Зеленый взревел от боли, а Мойши, сцепив огромные руки, сломал ему шею.
   Вскочил, оттолкнув окровавленное тело, и увидел, что к нему бежит третий зеленый. Приземистый убийца приближался к Мойши по кругу, осторожно. Лезвие его топорика блестело на солнце. Мойши, вцепившись в разбитый кирпич стены, вытащил свой меч с серебряной рукоятью.
   – Зачем вы убили его? – еле ворочая языком, спросил он. – Он не желал вам зла.
   – Не желал зла? – чуть ли не плюнул зеленый. – Он же был красный, что, не так?
   На несколько мгновений Мойши просто растерялся, словно вдруг его забросило в прошлое, в Шаангсей до Кайфена.
   – Что ты несешь! – прошептал он. – Красные и зеленые примирились!
   Коренастый харкнул, и густой плевок пополз по ноге Мойши.
   – Нет, уже нет, во имя богов! Все! Это нечестивое перемирие наконецто закончилось! – Он злобно размахивал топориком. – Это было против природы! Мы все были опозорены, нечисты, словно детская пеленка! Хвала великой богине Шаангсея КейИро Де, война вернулась на улицы города!
   Он набросился на Мойши, и они сошлись в смертельной схватке, нападая и отбиваясь, выискивая брешь в обороне друг друга.
   Мойши перебросил меч в левую руку и одним движением обрушил его на коренастого. Меч описал в воздухе сверкающую дугу. Отвлекшись, зеленый не уследил за правой рукой Мойши и повернулся слишком поздно. Ребром ладони, твердым, словно доска, Мойши двинул в нервный узел сбоку его шеи, и убийца тяжело рухнул на мостовую.
   Теперь на улице было пусто – разве только распростертые тела валялись. Кубару давнымдавно сбежал. Но Мойши прямотаки чувствовал взгляды сотен глаз из окон лавочек. Глубоко вздохнув, не обращая внимания на жгучую боль в плече, он поспешно подобрал свои кортики и засунул их за широкий пояс. Вернув меч в узорчатые кожаные ножны, он свернул на боковую улицу и почти сразу же скрылся из виду.

   – Я не понимаю, с чего все это началось.
   – В частности, именно поэтому тебя и призвали так спешно.
   – Ты знаешь?
   – Знаю.
   – Ну так расскажи.
   – Боюсь, все это не так просто. Вовсе не просто. Мойши сидел в комнате на третьем этаже Сейфуке. Сквозь открытые сейчас огромные окна в свинцовом переплете, чтобы сюда мог проникать даже самый слабый морской бриз, он видел густые зеленые деревья, попрежнему росшие вдоль дороги Окан, напоминавшие картину, нарисованную над косыми крышами.
   Несколько месяцев назад, по окончании Кайфена, старый дворец императрицы снесли, сровняв с землей его обширные спальни, холодные мраморные колонны и длинные гулкие залы. Не изза презрения к павшей императрице – свидетельством тому монумент на площади Джихи. Просто дворец, как и его наследная обитательница, принадлежал другой эпохе. Вместо него построили трехэтажный, поменьше и попрактичнее, из грубых обожженных кирпичей, промежутки между которыми заполнял блестящий серебристый раствор. Это необычное сочетание устойчивости и мягкой чувственности придавало обители регента такой вид, будто он всегда был центром всех сумятиц Шаангсея. Таков был Сейфуке.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация