А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Воин Опаловой Луны" (страница 19)

   Часть третья
   ОГНЕННАЯ МАСКА

   ЗНАМЕНИЯ

   Обычно дождь был ему врагом, но теперь он благословлял его запоздалый приход. Шторм миновал берега и теперь повернул в глубь суши, растеряв на море большую часть своей силы.
   Ему было все равно, что следы каравана почти исчезли в обратившейся в грязь пыли, – он знал, куда они приведут.
   За это ему нужно было благодарить Цуки, как и за то, что она дала ему верхового луму и другую, шедшую в поводу.
   Цуки. Это означало луна.
   Где ты теперь, Коссори, верный мой друг? Надеюсь, ты одобряешь меня. Думаю, да.
   Косой дождь шуршал, заслоняя обзор серозеленым занавесом, просачивался повсюду. Он скрывал погоню от настороженных глаз.
   Мойши уже полдня как выехал из западных ворот Корруньи, направляясь на северозапад, в Кинтай. Гладкая шкура его лумы была цвета золотистого топаза. На ней было черное кожаное седло с серебряной лукой и красная кожаная сбруя. Другая лума, самка, была темносерой с голубым отливом. Он был благодарен Цуки за лум, поскольку лумы были очень умны, выносливы и быстры, что ставило их выше лошадей. Но он знал, что эти животные своенравны, выездка их – дело дорогое и трудное, потому их было немного.
   Плодородная земля кончилась, и он съехал в длинную, слегка холмистую долину. Смахнул капли дождя с лица. Здесь было мало деревьев, и, насколько хватало глаз, тут преобладали низкие кустарники и сухая коричневатая трава. Он двинул пятками луму под бока и тряхнул поводьями. Жеребец скакнул вперед, задрал голову и принюхался.
   Какая странная штука жизнь, подумал Мойши. Куда причудливее любых баек, которые сочиняются вечерами в таверне у горящего очага. Круг замкнулся – все вернулось к началу. Если бы Коссори знал, что до последнего дыхания защищал дочь Цуки…
   Смерть, подумал Мойши, не должна быть бесполезной. Конечно, печально, что жизнь имеет конец, но это неизбежно. А если так, разве не должно последнее деяние иметь смысл? В том буджуны и искаильтяне были схожи. И в другом, вероятно, тоже.
   Коссори погиб как герой. В этом было даже больше героизма, чем он понимал. Или нет, поскольку буджуны верили, что душа возвращается, вплетаясь в долгую череду жизней, пока не будет достигнуто совершенство, вращаясь на вечном колесе жизней и смертей.
   Так думали и искаильтяне. Бог – это история, неустанно твердил ему отец. А под историей подразумевается только путь к спасению.
   Теперь, преследуя зло по этой такой одинокой под дождем равнине, Мойши понял, что его вера не дрогнет. Кровь праотцев билась у него в жилах слишком сильно, чтобы надолго забыть о ней или отречься от нее. Слезы навернулись на глаза, смешиваясь с дождем, когда он подумал о своих предках и их великой вере в Бога. Наверное, отец, ты, в конце концов, был не так уж и не прав, подумал Мойши, вспоминая их ожесточенные споры о вере, о долгих периодах, когда они не разговаривали друг с другом, о ночах, полных гнева и разочарования. И все это время пропало даром, потому что у обоих была твердая воля. Но теперь он понимал, что они спорили не о вере. Нет, это было удобное, но неверное поле битвы, которое оба они со злорадством выбрали. Ты был так нетерпим ко мне, отец. Как ты возмущался, что я вырос таким своевольным! Я так не похож на Йесу, которого, наверное, потому, что он был вторым в семье, ты сумел сделать своим подобием. Он делал все, что ты говорил ему, в то время как я сопротивлялся. Почему ты не позволил мне быть таким, как я есть, отец? Неужели это так пугало тебя? Ты много раз предрекал, что я отвернусь от Бога, но это не я сделал, ты сам подтолкнул меня к этому.
   Он снова тряхнул поводьями – заунывный звук его странствий. Теперь я так и не узнаю, поскольку ты унес ответ в могилу. Как и Бог, ты не умел прощать при жизни. И конец воистину таков же, как и начало.
   Но все жизни такие разные, рассеянно подумал он.
   В воздухе пахло смертью.
   Он снова принюхался и, хотя был далеко от любимого своего моря, все равно почуял. Он верил в предзнаменования. Не во все суеверия, а как верит искаильтянин, чья тревожная история была полна таких посланий от Бога, который направлял свой народ.
   Дождь немного поутих, и, когда мгла рассеялась, он увидел низкое громокипящее небо. Фантастические образы вспыхивали в волнующихся облаках. Далеко на северозападе небо пронзила двузубцем молния, иссинябелая, призрачная, а мгновением позже раздался треск и сотрясающий землю гром.
   Скакун несся вперед.
   Здесь не было ни возделанных полей, ни единого дома, ни единого признака человека. Только шепот дождя. Затем, когда дождь еще больше утих, впереди появилась линия иззубренных гор, похожих на ряды закаленных ветеранов, идущих вдоль горизонта на очередную войну.
   «Теперь у меня нет надежды, – сказала она тогда, уткнувшись ему в грудь. – За этим стоит Сардоникс, и я беззащитна».
   «Мне отмщение, и аз воздам, – говорит Бог моего народа», – ответил он, узнав в своих словах своего отца.
   «Ты не понимаешь, Мойши. Мы говорим о Сардоникс, и ты должен все узнать, перед тем как уедешь. Она колдунья».
   Он рассмеялся.
   «Колдовство изгнано из нашего мира, Цуки». Она покачала головой. «Нет. Она может сделать невозможное». «Тогда она просто ловкая фокусница. Я встречал таких. Все это иллюзии».
   «Нет, Мойши. Нет. Не сделай ошибки, прошу тебя. Я знаю, поверь мне. То, что она делает, – реально, ужасающе реально. Берегись ее власти. Опасайся».
   Приближался закат. Горы возвышались над ним, он пересекал последний отрезок равнины. Тут было полно деревьев, росла высокая зеленая трава, так что его лумы были вынуждены замедлить шаг, опасаясь невидимых холмиков у норок грызунов.
   Почти прямо перед собой Мойши увидел сходящиеся узким ущельем склоны двух гор. Казалось, этот узкий проход – единственный путь сквозь горы. Теперь все зависело от света. Наверное, безопаснее будет расположиться здесь на ночь, а с первым проблеском зари пуститься в путь. Но так он потеряет слишком много времени, а караван уже изрядно опережал его.
   На самомто деле выбора не было.
   Мойши во весь опор припустил к проходу.
   На востоке небо было попрежнему темным и бурным, но выше и на западе перед ним небо было чистым, сиреневым и лиловым, словно омытым грозой. Солнце было уже слишком низко, чтобы видеть его, но весь мир был залит его отраженным светом.
   Уже появилась луна – широкий полумесяц, алый, как капля крови.
   Как только он приблизился к холмистым предгорьям, охранявшим горную гряду, дорога тотчас же стала каменистой, трава поредела. Огромные глыбы гранита и искристого сланца громоздились по обе стороны.
   Вскоре он въехал в проход. Широкие скальные выступы косо вздымались высоко в воздух, солнечный свет низвергался по ним водопадом, наполняя весь проход лиловым и розовым. Естественные каменные террасы ярусами тянулись у него над головой, теряясь в дымке.
   Когда небо совсем потемнело, каменные стены словно сомкнулись у него над головой, оставив лишь узенькую полоску неба.
   Тут уже было больше следов каравана. Поначалу Мойши подумал, что это изза того, что проход неплохо укрыт, но, приглядевшись, заметил, что следы свежие. Он был ближе к цели, чем предполагал.
   Казалось, тут нет никакой жизни. Ни птиц над головой, ни падальщиков, ни ящериц, ни насекомых. Он начал постигать острое чувство одиночества, настолько сильное, что оно казалось почти осязаемым.
   Скалы тоже изменились. Мойши пришлось остановиться и зажечь факел из туго скрученной пеньки, пропитанной смолой. В его неверном свете он увидел, что скалы прочерчены оранжевым и серножелтым и что их очертания стали какимито кривыми, почти болезненно искаженными, словно они образовались в результате какогото мучительного поднятия земли.
   Он натянул повод и обнажил меч.
   За поворотом впереди Мойши увидел отсвет другого факела и остановился, не зная, чего ожидать.
   Он увидел одинокого всадника и. приглядевшись, понял, что это женщина. Она была невероятно высока, с узким лицом и запавшими глазами. Одета она была в простую крестьянскую хлопковую тунику песочного цвета. Оружия при ней не было.
   – Приветствую тебя. – Ее голос звучал неестественно в теснине прохода.
   – И тебе привет, – ответил Мойши.
   – Я услышала твое приближение, – сказала она. – У меня в нынешние времена мало гостей, и мне стало любопытно. Надеюсь, ты не против?
   – Вовсе нет, – ответил он. – Но, боюсь, у меня мало времени, чтобы тратить его на приятную болтовню.
   – Ты торопишься. Да, – она кивнула, – это ясно видно. У тебя неотложное дело. Ничего, если я проедусь с гобой до конца прохода? Тогда мы сможем поговорить, и я не задержу тебя.
   Мойши кивнул и пришпорил луму. Женщина повернула своего скакуна и поехала рядом. Здесь хватало места как раз для двоих. Звон сбруи отдавался в скалах жутковатым эхом.
   – И куда ты направляешься? – спросила она. – Я хорошо знаю эти места. Может, я сумею помочь тебе и направить куда нужно. Ты явно тут прежде не бывал.
   Снова пал туман, хотя дождь вроде бы прекратился.
   – Мне уже указали путь, благодарю тебя, – сказал он, как мог, вежливо. Ему не нравилось, когда ктото отвлекал его в месте, где легко было устроить засаду. Если уж она услышала его приближение, так что творить о других?
   – Могли указать неверно, ты же сам понимаешь, – задумчиво сказала женщина. – В нынешние времена такое часто бывает. Люди почемуто в этом не так добросовестны, как обычно. Понимаю, звучит не слишком современно, хотя я мало что знаю о мире. И кто же указал тебе путь?
   Мойши коротко глянул на нее. Чтото не так с ее лицом. Что именно? Неверный свет факелов не позволял рассмотреть ее как следует.
   – Друг, – уклончиво ответил он.
   – Друг, – отозвалась женщина. – Конечно. Как же иначе. Но даже друзья могут ошибаться – особенно если много времени прошло.
   Мойши чуть было не попросил ее объясниться, когда она сказала:
   – Боюсь, я слишком долго утомляю тебя своим обществом. – Она пришпорила своего скакуна, тот пошел неровным галопом и в мгновение ока исчез впереди в сгущающемся тумане. Мойши хотел было позвать ее, поскольку был озадачен этим односторонним разговором, но он не мог остановить ее иначе, чем крикнув, а рисковать он не хотел.
   Он ехал вперед тем же аллюром, скорее почувствовав, чем увидев, что проход стал шире. Подняв факел повыше, он с трудом разглядел, что стены стати не столь ступенчатыми. Они становились все ровнее, и он поехал побыстрее. Вскоре он выехал к концу прохода.
   Здесь дорога выходила на длинную равнину. Вверху небо было заткано звездами. Земля под ним казалась плоской и бесформенной, как только что вспаханное поле.
   Он мчался по холмистым лугам, холодный бодрящий ветер хлестал его по лицу. Он радовался открытому пространству, чувствуя себя так, словно только что очнулся от кошмара, в котором был заперт, как в гробу.
   Немного времени спустя он высмотрел впереди, на горизонте, точечку света. Он осторожно приблизился к ней – следы каравана были еще свежее, верблюжий помет на последней стоянке был еще теплым. Подъехав поближе, он увидел небольшой домик на ближнем берегу ленивой реки, которая, как он заметил, тянулась на запад, но вскоре поворачивала к югу, гдето в полукилометре от домика.
   Он вздохнул, немного посидел на луме, озираясь по сторонам и прислушиваясь к стрекоту цикад и тихому кваканью лягушек. Луна над ним, казалось, невероятно выросла – как будто смотришь через увеличительное стекло. Она была красной как кровь.
   Наконец он спешился и повел думу вперед. Заглянул в окно и увидел только старуху, сидевшую к нему спиной. Внезапно он почувствовал голод, шатнул к двери, открыл ее и вошел в дом.
   Старуха сидела, согнувшись над круглым каменным очагом, сложенным на полу посредине комнаты на чемто вроде каменного цоколя.
   – Затвори дверь, – сказала она, не оборачиваясь. – Ночной воздух холоден и беспокоит меня. – Голос у нее скрипел, словно мел по аспидной доске.
   Она обернулась. У нее было худое лицо, словно сшитое из лоскутков кожи, изборожденное многочисленными следами времени. У нее был широкий вислогубый рот, неряшливо намазанный красным, блестящие черные птичьи глазкипуговки.
   – Ты голоден? – спросила она, ставя уже, однако, на стол грубые миски и утварь. – У меня готова похлебка.
   Заметив это, он и вправду учуял густой запах варева, и ее рот заполнился слюной. Он глянул ей за спину и увидел черный металлический котелок нал очагом.
   – Ты, часом, не видела тут небольшой караван? – спросил он.
   – Иди сюда, – сказала она. – Садись и ешь. – Она налила в миски густую горячую похлебку. На деревянной доске лежал толстый ломоть черного хлеба, рядом нож. Он сел.
   – Я целый день не выходила, – сказала она. – Я больше не выхожу.
   – Значит, ты не видела всадницу?
   – Всадницу?
   – Женщину. Странную такую. Очень высокая. Она явно приехала с этой стороны.
   – Наверное, ты встретил мою дочь.
   – Но ее тут нет.
   – Конечно. Она охотится.
   – Ночью?
   – Здесь только так и можно. Вся наша дичь бегает по ночам. – Старуха ткнула пальцем в миску. – Что, мое варево так невкусно?
   Он попробовал. Еда показалась безвкусной. Он принюхался. Пахло прекрасно.
   – Ты преследуешь караван? – спросила старуха. Она когото напоминала ему. – Ясно видно, что ты путешественник.
   Чтото привлекло его внимание.
   – Ты что, не голоден? Да ведь голоден же. Так ешь. Что это было? Казалось, время замедлило свой ход.
   Он начат слышать собственное дыхание, громкое, словно дыхание дракона. Ему стало трудно двигаться, словно воздух вдруг превратился в студень.
   – Ну, давай. Ешь. Ешь.
   Уголком глаза, за тысячу миль отсюда… Не сразу углядишь. Отблески огня пляшут, сплетаясь в красивый узор. Он мысленно собрался. Скольжение, скольжение проооочь… Пламя. Нет. Не пламя. За ним блестит, словно море на лунном свету, вспомни, ради Бога, просыпайся давай, что происходит, цвета беегут друг за другом, чтото важное, лунный свет разбивается на волнах на сотни тысяч осколков, соберись, сосредоточься. Сосредоточься. Не круг. Вот оно – не уходи, не уходи. Нет, прекрати! Прекрати! Очаг не круглый. Пентаграмма. Пентаграмма, олух, ты что, не понял?
   Мойши понял.
   Он бросился на старуху, сидевшую напротив за столом, схватил ее за руку, быстро ускользавшую от него, цвета закружились вокруг него, как пузыри, перья, разгоняя влажный воздух, липкий, потный после трудного дня под солнцем, страшная жажда, язык прилипает к нёбу, распух, такой сухой, что он может думать только о… Схватить ее! – крикнул он самому себе. Повернул кисть, услышал, как треснуло ее запястье, словно старая сухая ветка.
   Старуха закружилась, попятилась, дом задрожал, она упала, дом засверкал, она упала, дом исчез…
   Мойши сидел на траве, опираясь руками о землю. Голова кружилась. Его стало тошнить. А спокойная ночь попрежнему стрекотала и квакала, как ни в чем не бывало. В нескольких шагах позади него жевали траву лумы. Что они знали?
   Внезапно его вырвало. Рвота кончилась так же быстро, как и началась. Он чувствовал себя вымотанным. Повернулся, лег на спину, глядя на бесконечную звездную реку, такую сверкающую и близкую. Он словно черпал силы в этом мерцании. Грудь его вздымалась, как после долгого бега. Но это был не просто бег. Это был бег ради спасения жизни.
   Слова Цуки спасли его.
   Он встретился с Сардоникс и чуть не погиб. Чуть не погиб. Что она хотела узнать у него? Что он выдал ей? Немного, уж в этом он был уверен.
   Мойши вернулся к думе, чувствуя себя уже лучше. Вскочил в седло. Под звездной рекой он направил думу на северозапад, вслед за караваном.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация