А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Двойная игра" (страница 5)

   ГЛАВА V

   Перед солидным трехэтажным домом стояла среди прочих машин машина Борисова, его «Волво». Дом находился в новом районе возле парка. В каких-нибудь ста метрах начинался лес, и влажный освежающий аромат сосен проникал в этот райский уголок вместе с легким туманом, который уже начинал сползать с гор.
   Быстрым шагом я прошелся по противоположной стороне улицы. Все было спокойно, редкие прохожие, подняв воротники, торопливо шагали в густеющем тумане. Потом я проделал обратный курс мимо ворот дома и с независимым видом остановился перед «Волво».
   Я довольно быстро открыл машину, потратив на это не больше времени, чем потребовалось бы владельцу, чтобы справиться с заевшим вдруг замком.
   Внутри была исключительная чистота. Обивка из искусственной кожи пропиталась запахами мастерской техобслуживания. Вполне вероятно, что она побывала в руках автослесаря, чей телефон был записан на листочке. Это нехорошо, поскольку если в ней и оставалось что-то, не замеченное нами, то теперь оно бесследно исчезло.
   На руле мы обнаружили только отпечатки пальцев Борисова, что еще ничего не означало: кто-то другой мог вести машину в перчатках. Я проверил ящичек для документов, попытался вытащить магнитофон – он был надежно закреплен. Я осмотрел полочку перед задним стеклом – пусто, только две стереоколонки. Машина была словно вылизана. Открыв заднюю дверцу, я склонился над серым ковриком. И тут возле левого сиденья что-то блеснуло. Я снова пересел вперед. В тесной щели, незаметной по крайней мере при беглом осмотре, я нашел стеклянный пузырек с надписью «Гексадорм». Замотав в носовой платок, я спрятал его в нагрудный карман у самого сердца.
   Итак, пузырек от снотворного нашелся. Борисов наглотался таблеток в машине незадолго до того, как вошел в дачный домик. Этот пузырек положил конец долгим мучительным раздумьям. Разумеется, надо еще проверить, чьи на нем отпечатки пальцев. И все же… все же! Желтым светом, предупреждающим об опасности, горел вопрос: почему его не нашли при первом осмотре? Позволительно ли допускать такие ошибки!
   Правда, Донков вроде бы добросовестно занимался машиной – обнюхивал ее по крайней мере полчаса. Пузырек, лежавший под рычагом ручного тормоза, можно было заметить только с расстояния в двадцать сантиметров от пола заднего сиденья. Только в узкую щель шириной в один сантиметр под определенным углом! Осмотр машины был поручен Донкову. Что за человек Донков? С виду исполнительный, даже чересчур, со всех ног бросается выполнять приказания. Не изображает ли он старательность, за которой подчас скрывается равнодушие?.. Кстати, почему он сегодня смылся? Рассчитывает на снисходительное отношение к новенькому?
   Я злился и искал, на ком сорвать охватившую меня злость. Ну, да ладно. Не о Донкове надо сейчас думать. Донков – начинающий работник, и если придется отвечать перед Троянским за то, что мы чего-то недоглядели, никакой Донков меня не спасет. Он для меня не оправдание.
   Я запер машину, но уже не с уверенным видом владельца…
   «Волво», конечно, еще принадлежит Борисову, в машине еще есть его следы. Точнее, были минуту назад. Пузырек. В нем же была не одна таблетка. Какой смысл был Борисову глотать таблетки в машине, а не на даче? Таблетки обычно запивают водой, хотя, если очень постараться, можно проглотить и без воды. Столько таблеток сразу?
   Я подошел к дверям дома. Снова я усложняю то, что абсолютно ясно: в стрессовом состоянии, в каком Борисов находился после принятого решения, он был способен проглотить не задумываясь змею, не то что таблетки.
   Я поднимался по лестнице. Кооперативный дом строили три семьи: каждой семье по этажу. Площадь одного этажа – около двухсот квадратных метров. Лет десять назад этот район был отдаленным, теперь же считается сравнительно близким к центру.
   Когда Борисовы переехали, Еве было восемь лет, а сейчас ей девятнадцать. Здесь она провела детство и выросла. Выросла практически без отца.
   Однако он каждый год возил дочь на курорт. Они виделись, когда Борисову хотелось: мать не возражала, к тому же последние два года она могла бы следить за дочерью разве что по телефону. Обычно те, кто едет работать за границу в арабские страны, чтобы скопить денег и прибарахлиться, дрожат над каждой стотинкой. Потратилась ли мать Евы хоть на один телефонный звонок?
   Второй этаж, чудесно фанерованная и отлакированная дверь. Чуть потемневшая латунная табличка с надписью «Семья Борисовых». Но без Борисова, подумал я. Его здесь давно нет и уже никогда не будет.
   Ева Борисова появилась в проеме широкой двери, маленькая и бледная, в домашнем халатике. Я сообщил ей, с кем она имеет честь говорить.
   – Проходите, – сказала она безразличным тоном, даже не взглянув на мое удостоверение.
   Пол большой прихожей был выложен мраморной плиткой, розоватой с серыми прожилками. Стены обиты тканью нарядной расцветки: красные цветы на белом фоне. Меня провели в огромную гостиную, обставленную новым гарнитуром: широкий низкий диван и четыре кресла табачного цвета. Два больших ярких персидских ковра. В более узкой части комнаты – столовая: овальный стол с шестью стульями, все белое, лакированное. Разные столики, пуфики, цветной телевизор «Филипс», два торшера по углам, колонки стереомагнитофона.
   Жить можно, сказала бы, верно, Недялка, хотя слишком уж просторно. И правда, маленькая Ева совсем терялась в роскошных апартаментах, среди всех этих предметов. Она присела, сжавшись в комок, в кресло напротив меня, после того как я избрал диван-лучшее место для обзора.
   Ева Борисова могла бы и оставить меня одного в гостиной – подождать, пока она придаст себе более привлекательный вид, – но она этого не сделала. Скорее пегие, чем каштановые, волосы свисали прядями вдоль маленького бледного личика. Кожа на лице была сероватая, словно девушка давно не умывалась. Худые острые коленки торчали из-под складок темного халатика.
   Пока она в таком состоянии, толку от нашего разговора не будет. Я всматривался в ее лицо – апатичное, ничего не выражающее, застывшее. Мне хотелось понять, действительно ли она просто убита горем или еще и хочет это подчеркнуть. Во втором случае она не скоро сбросит маску. Впрочем, каждый переживает по-своему.
   Но кроме обычного сочувствия, которое вызывал во мне вид (да и вообще судьба) дочери Борисова, меня огнем жгло другое. Я бродил по гостиной вокруг девушки, вокруг кресел и дивана, принюхивался к коврам, касался колонок, прислушивался, приглядывался, стараясь угадать, какие мысли роятся за этим окаменевшим лицом.
   В какое-то мгновенье мне показалось, что с соседнего кресла на меня смотрит Неда. Наблюдает за игрой, которую я начинаю. И в улыбке ее – и насмешка, и жалость, и даже, пожалуй, отвращение… Мысленно я вернул Неду в новотель. Или где там она была сейчас. Живи, милая, своей жизнью и не мешай мне работать!
   – Я звонил вам вчера, – сказал я. – Не хотел приходить без предупреждения. В такой момент посторонний человек вроде меня не может вызывать приятных чувств, я это прекрасно понимаю. Но у вас никто не ответил… Нет, кто-то поднял трубку, но ничего не было слышно – наверно, телефон не в порядке.
   Ева кивнула.
   – Я подняла трубку, а вы молчали.
   – Я подумал, телефон не соединился. Но это неважно. Ведь мы все равно увиделись.
   Что-то мелькнуло в ее лице, тонком, с мелкими чертами. Оживились глаза: темные, блестящие, чуть выпуклые. Хорошо очерченный рот. Нос немного тяжеловат. Что-то южное, балканское было в ее профиле и матовой коже лица.
   Ее простое объяснение вчерашнего своего молчания кажется вполне естественным. Действительно, подозрительность иногда мешает нормальному восприятию жизни.
   – Вам трудно будет говорить, хотя это необходимо. Понимаете, когда поступок человека приводит к трагическим последствиям, возникают вопросы, приходится выяснять причины, приведшие к нему.
   – Но ведь это никого не касается, – последовал удививший меня ответ.
   – Не думаю. Например, вы будете всю жизнь под впечатлением этого поступка вашего отца. Будете думать о том, почему ваш отец решил покончить с собой…
   Произнося это, я одновременно размышлял над тем, почему Борисова сразу же отказывается говорить о причинах самоубийства отца. По меньшей мере как-то хладнокровно прозвучали слова девушки, что это никого не касается.
   – Вы правы, – покорно сказала Ева и снова стала горестно-безразличной. Теперь она начнет соглашаться с каждым моим словом, и разговора у нас не получится.
   – Есть у вас какие-то предположения относительно мотивов, толкнувших вашего отца на этот поступок? – настаивал я.
   – Нет, – ответила она тихо, но решительно.
   Вдруг коротко звякнул телефон – точно сняли трубку спаренного аппарата. Девушка вздрогнула всем телом, как будто ее мгновенно пронзило электрическим током. Или она очень нервная, или ждет телефонного звонка.
   – Не обращайте внимания, – сказала она, – это соседи звонят. – Ресницы ее дрогнули, она прикрыла веки, потом лицо ее успокоилось. Взглянув на меня, она сказала: – Извините.
   – Может, мне в другой раз зайти?
   – Какая разница…
   – Не болел ли чем-нибудь ваш отец?
   – Нет… Он был на редкость здоровый человек. Еще в школе он начал играть в водное поло. Участвовал в соревнованиях. Не помню, чтобы он когда-нибудь болел хотя бы гриппом. Правда, последние годы мы не жили вместе, но он никогда не говорил мне, что болен, ни на что не жаловался… У меня вот все время болит голова – слишком много занимаюсь, наверно. А он был очень здоровый… Если только не скрывал от меня чего-то…
   – Не было ли у него каких-либо неприятностей по работе?
   Немного подумав, Ева сказала:
   – Бывало, что он выражал недовольство работой… работой подчиненных или вообще сослуживцев… Но сердился он так, как обычно сердятся из-за пустяков. Даже не могу вспомнить точно, что он говорил… Думаю, на работе у него все было в порядке. Он часто ездил за границу – и в соцстраны, и на Запад. – Ева оглядела комнату. – У нас много вещей, которые он привез из-за границы… И до того, как ушел от нас, и потом…
   Новые сведения сыпались на меня – как монеты в автомат моей подозрительности. Итак: Борисов привозил вещи из-за границы, для этого нужны деньги, на суточные особо не развернешься. Злоупотреблял служебным положением? Получал комиссионные от частных фирм? За это гражданам предоставляется бесплатное питание, одежда и кров в определенных заведениях системы, в которой я работаю.
   Но Борисова никогда ни в чем подобном не обвиняли. Этот человек пользовался доверием. Последний раз, шесть месяцев назад, он ездил в Стокгольм.
   – Как отец относился к вам? Насколько я знаю, вы с ним часто общались, ездили вместе отдыхать – так мне сказали ваши дедушка и бабушка.
   Эта тема словно бы заставила девушку внутренне напрячься. Ресницы ее снова задрожали. Она судорожно вздохнула.
   Я молчал, отчетливо сознавая, что своими вопросами причиняю Еве мучения. Вот когда Неде следовало бы меня видеть: я хладнокровно копаюсь в душе девушки, хотя знаю из доклада Донкова, что, услышав о смерти отца, Ева упала в обморок, потом ее приводили в чувство в больнице. Но на похоронах она была.
   Странно, что она сидит одна в этой огромной пустынной квартире. Люди, как все стадные животные, в момент несчастья или опасности обычно сбиваются в кучу. Родителям Борисова нужно было бы быть вместе с его дочерью, поддерживать друг друга в беде. Честно говоря, я не ожидал, что застану ее здесь одну.
   – У вас чудесная квартира, – сказал я. – Такая просторная, уютная. Завидую вам…
   Даже если эти слова и дошли до сознания девушки, они не произвели на нее никакого впечатления. Моя жалкая попытка переменить тему окончилась неудачей.
   Бледное лицо Евы передернулось. Она вскочила и, выбегая, сказала быстро:
   – Извините, я сейчас вернусь.
   – Можно закурить? – крикнул я ей вдогонку. – Да…
   Я встал, прошелся по комнате. Сквозь тюлевые занавески была видна широкая улица, дома, похожие на тот, в котором я находился сейчас. Я глубоко затянулся сигаретой.
   Лет десять – пятнадцать назад предусмотрительные люди, главным образом те, кто имел связи со строительными организациями и был в курсе дела, скооперировавшись, построили себе дома. Нынешних ограничений на нормы жилплощади еще не существовало, и дома строились просторные, со всеми удобствами, какие только можно было придумать. Отвлекшись от самоубийства Борисова, я поддался охватившим меня социальным чувствам, иначе говоря, элементарной зависти: Неда ютится в сыром подвале, который раз в двадцать меньше гостиной Евы Борисовой. Праведный классовый гнев овладел мною.
   У Неды не такой отец, какой был у Евы. Ее отцу пятьдесят лет, он бывший железнодорожник, вышел на пенсию по инвалидности, живет с женой и младшей дочерью в однокомнатной квартирке, слишком тесной для четырех взрослых и инвалидной коляски. Вот почему Неде приходится снимать комнату, то есть жить в подвале. Но у Неды есть жизненный опыт, закалка, она полна энергии, в то время как Ева, выросшая в роскошной обстановке, не имеет ни малейшего представления о жизни…
   И тут зазвонил телефон. Я обернулся. Девушка торопливо вошла в комнату, схватила трубку и… погрузилась в молчание. Она ждала. В тишине из трубки донесся мужской голос. Поскольку девушка не отвечала, мембрана звенела от громкого крика: «Алло, Ева! Ева!..» Она плотнее прижала трубку к уху, и голос заглох. А она слушала с каменным лицом то, что ей говорили, но сама не издала ни звука. Наконец она медленно опустила трубку на рычаг, села и, предупреждая мой вопрос, сказала:
   – Ничего не слышно… Молчат.
   Она солгала совершенно спокойно. Что-то в ее лице переменилось. Что-то засветилось в глазах. Словно она была довольна своим поступком. Словно ее молчание было самым красноречивым ответом кому-то.
   – У меня валидол под языком. Я не могу говорить…
   – Тогда я буду задавать вам вопросы, на которые вы можете отвечать только «да» или «нет» или просто кивком головы.
   Наконец-то слабый отблеск улыбки коснулся ее лица. Я подумал: а не потому ли Ева сидит в этой квартире, что ждет телефонного звонка? Я мог бы, конечно, без конца спрашивать ее, от кого она ждет звонка, почему молчит, сняв трубку, но она не ответит. Она дала мне это понять, когда заявила: «Ничего не слышно», хотя я прекрасно слышал в телефонной трубке мужской голос.
   – Ваши дед и бабушка не беспокоятся, что вы здесь одна?
   Она пожала плечами.
   – А сами вы не боитесь? – Нет.
   – Даже сейчас? Снова пожала плечами.
   – А такой вот звонок и молчание в трубке вас не пугают?
   – Нет! – отрицательно мотает она головой.
   – Вы не догадываетесь, кто бы это мог звонить? Неожиданно, несмотря на валидол под языком, я получил подробный ответ.
   – Наверно, кто-то не решается со мной заговорить.
   – Случалось ли, чтобы, кроме того раза, когда я звонил, набирали ваш номер и вот так же молчали в трубку?
   Она ответила не сразу. Подумав, кивнула головой. И показала два пальца. Затем еще один.
   Значит, не кто-то, а она молчала три раза.
   Я представил себе, что у меня под языком таблетка. Говорить все-таки можно. Девушка или придумала это, чтобы отвечать короче, или просто ей нравится эта игра… Однако она слегка оживилась. Скорее всего, молчаливое участие в телефонном разговоре изменило ее настроение…
   – Ваша машина стоит внизу?
   – Да.
   – Давно она у вас?
   Она показала четыре пальца.
   – Четыре года? А прямо как новенькая. В превосходном состоянии. Отец, наверно, очень ухаживал за ней?
   – Да.
   – А права у вас есть? Отрицательный ответ.
   – Валидол еще не кончился?
   – Почти…
   – Кто подогнал машину сюда?
   – Папин автослесарь, он всегда ею занимался. Когда узнал… поехал и пригнал ее с дачи.
   – Наверно, кто-то его об этом попросил?
   – Нет… я думаю, он просто узнал… в тот же день. И вечером поехал на дачу, чтобы перегнать ее ко мне.
   – А может, она была неисправна? Вчера ее не было перед вашим домом.
   – Нет, она в исправности, просто он держал ее в гараже, потому что вчера ему некогда было. А перегнал он ее сегодня утром и ключи оставил… Трудно водить «Волво»?
   – Не труднее любой другой большой машины. Для начинающих, правда, трудновато, учиться на ней не советую. Еще стукнете где-нибудь.
   Вот так мы разговаривали с дочерью Ангела Борисова, покончившего самоубийством или ушедшего из жизни еще каким-то образом. Его имущество – квартира в этом доме, дача, машина – по наследству переходит Еве. Теперь в мире, принадлежавшем человеку, по доброй воле (или нет?) покинувшем его, закипит молодая жизнь.
   – Вы где учитесь?
   Я прикинулся неосведомленным, хотя прекрасно все знал. Девушка поступала на филологический факультет – хотела изучать английский, – но ее не приняли. Удивительно, что работник внешнеторговой организации не воспользовался своими связями. А похоже, он был человек пробивной, мог и умел оказывать услуги. Так или иначе, дочь его студенткой не стала. Работала месяцев шесть секретаршей (отсюда, вероятно, и ее знакомство с секретаршей Конова). Тут отец явно помог, чтобы обеспечить ей необходимый трудовой стаж. Провалившись на экзаменах во второй раз, Ева Борисова на работу больше не поступала.
   – В университет я не прошла, – ответила она. – Работала недолго секретаршей.
   – Чем вы дальше собираетесь заниматься? Она задумалась. Вздохнула.
   – Чем я могу заниматься? Надо будет поискать какую-нибудь работу. Я немного печатаю на машинке. Больше ничего не умею.
   – Это главное, что должна уметь секретарша.
   – Главное – уметь варить кофе, – сказала Ева тоном опытного человека.
   – Вам виднее, – сказал я, засмеявшись громче, чем следовало. – Ну, пойду. Пожалуйста, если что-то вспомните или что-то случится такое, о чем вы захотите мне сообщить… или у вас будут какие-то затруднения, позвоните мне.
   Я написал ей на листочке номер телефона.
   Она стояла передо мной непричесанная, с апатичным личиком, взгляд ее снова угас – снова вживается в образ, мелькнуло у меня в уме. Она всегда такая? Или это она нарочно? Проклятая подозрительность.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация