А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Прекрасные неудачники" (страница 5)

   – Морду только прикрой чем-нибудь!
   – Домой ее!
   – Быстрее!
   – Застенчивая сваливает!
   – Трахни ее в жопу!
   – Ей так хочется!
   – Фью! Фирью! Цирью!
   – По рукоятку!
   – В подмышку!
   – …пойдем со мной, сядем рядом на холме…
   – Пфф! Пфф!
   – Окажи ей любезность!
   – Трахни, чтоб прыщи лопнули!
   – Сожри!
   – Deus non denegat gratiam!
   – Нассы туда!
   – Вернись!
   – Алгонкинская потаскуха!
   – Воображала французская!
   – Насри ей в ухо!
   – Пусть пощады просит!
   – Сюда!
   Охотник вбежал в лес. Он без проблем ее найдет, Застенчивую, Ту, Которая Хромает. Ему попадалась дичь и побыстрее. Он знал здесь каждую тропинку. Но где же она? Он бросился вперед. Он знал сотню тихих местечек – постели из сосновых игл, ложа из мха. Он наступил на веточку, и та хрустнула – впервые в жизни! Эта ебля ему дорого обходится. Где ты? Я тебя не обижу. Ветка хлестнула его по лицу.
   – Хо-хо, – доносил ветер голоса из деревни.
   Над рекой Могавк рыба парила в светлом дымчатом ореоле, рыба, кинувшаяся навстречу сетям, плену и множеству едоков на пиру, улыбающаяся светящаяся рыба.
   – Deus non denegat gratiam.
   Когда Катрин Текаквита наутро вернулась домой, Тетки ее наказали. Молодой охотник возвратился за несколько часов до того, опозоренный. Его семья была в ярости.
   – Гнусная алгонкинка! На тебе! Еще получи!
   – Бах! Трах!
   – Возле дерьма теперь будешь спать!
   – Ты больше не член семьи, ты рабыня!
   – Твоя мать была дрянь!
   – Будешь делать, что скажут! Шлеп!
   Катрин Текаквита весело улыбалась. Это не ее тело швыряли они, не на ее животе прыгали престарелые леди в мокасинах, которые она вышивала. Пока они мучили ее, она смотрела в дыру дымохода. Как замечает преподобный Леком, «Dieu lui avait donne une ame que Tertullien dirait „naturellement chretienne“»[53].

17.
   О Боже, Утро Твое Безупречно. Люди Живы В Мире Твоем. Я Слышу Голоса Детей В Лифте. Самолет Летит Сквозь Свежий Синий Воздух. Завтраки Исчезают Во Ртах. Радио Исходит Электричеством. Деревья Великолепны. Ты Прислушиваешься К Голосу Неверного, Что Задержался На Мосту Адептов. Я Пустил Дух Твой На Кухню. «Вестклок»[54] – Тоже Твоя Идея. Смиренно Правительство. Мертвым Не Приходится Ждать. Ты Уразумел, Почему Кто-То Должен Пить Кровь. О Боже, Это Твое Утро. Музыка Доносится Даже Из Человеческой Берцовой Кости. Лeдник Будет Прощен. Я Не Могу Думать Ни О Чем, Что Не Твое. В Больницах Есть Шкафчики С Чужим Раком. Мезозойские Воды Изобилуют Морскими Рептилиями, Которые Кажутся Вечными. Ты Знаешь Кенгуру В Мельчайших Подробностях. Местечко Вилль-Мари Растет И Вянет, Как Цветок, Под Твоим Биноклем. В Пустыне Гоби Нашли Древние Яйца. Тошнота – Землетрясение, С Твоей Точки Зрения. Даже У Мира Есть Тело. Мы Навсегда Под Наблюдением. В Эпицентре Молекулярного Неистовства Желтый Стол Сохраняет Свою Форму. Меня Окружили Судьи Твоего Суда. Я Боюсь, Мне Взбредет В Голову Помолиться. Этим Утром Где-То Оправдываются Мучения. Газета Сообщает, Что Найден Человеческий Эмбрион, Завернутый В Газету, И Подозревается Врач. Я Пытаюсь Познать Тебя В Кухне, Где Сижу. Я Боюсь Своего Маленького Сердца. Не Понимаю, Почему Моя Рука – Не Сиреневый Куст. Я Напуган, Ибо Смерть – Твоя Идея. Теперь Я Уже Не Думаю, Что Мне Надлежит Описать Твой Мир. Дверь В Ванную Открывается Сама, И Я Дрожу От Ужаса. О Боже, Я Верю, Что Утро Твое Безупречно. Ничто Не Останется Незавершенным. О Боже, Я Одинок В Своей Жажде Образования, Но Ты Должен Быть Облечен Более Великой Жаждой. Я – Создание, Которое Твоим Утром Пишет Очень Много Слов С Заглавных Букв. Полвосьмого В Руинах Моей Молитвы. Я Недвижно Сижу Твоим Утром, А Машины Уезжают. О Боже, Если Бывают Пламенные Пути, Не Оставь Эдит В Ее Восхождении. Не Оставь Ф., Если Он Заслужил Мучения. Не Оставь Катрин, Мертвую Уже Три Столетия. Не Оставь Нас В Нашем Невежестве, С Нашими Жалкими Теориями. Все Мы Истерзаны Твоей Славой. Из-За Тебя Мы Живем На Поверхности Звезды. Ф. Чудовищно Страдал В Последние Дни. Таинственная Механика Каждый Час Перемалывала Катрин. Эдит Кричала От Боли. Не Оставь Нас В Это Утро Твоего Времени. Не Оставь Нас Сейчас, В Восемь Часов. Не Оставь Меня, Ибо Я Теряю Последние Крохи Благодати. Не Оставь Меня, Когда Вернется Кухня. Пожалуйста, Не Оставь Меня, Особенно Когда Я Тычу В Радиоприемник В Поисках Духовной Музыки. Не Оставь Меня В Моих Трудах, Ибо Мозг Мой Чувствует, Как Его Избивают, И Я Жажду Создать Нечто Маленькое И Безупречное, Что Будет Жить Твоим Утром, Вроде Странных Шумов, Пробивающихся Сквозь Речь Над Гробом Президента, Или Обнаженной Горбуньи, Что Загорает На Людном Пляже, Истекающем Жирным Кремом.

18.
   Самое оригинальное в человеческой природе зачастую бывает самым отвратительным. Поэтому миру людей, неспособных выносить боль существования с тем, что есть, навязывают новые системы. Создателя системы не заботит ничего, кроме ее уникальности. Если бы Гитлер родился в нацистской Германии, он бы не обрадовался ее атмосфере. Если поэт, которого не печатают, находит свой образ в работах другого литератора, он лишается покоя, потому что ему важен не сам образ или его развитие на свободе – ему важно знать, что он не привязан к миру как таковому, он может бежать из данности, причиняющей боль. Возможно, Иисус создал свою систему так, чтобы в руках других она развалилась, – так бывает со всеми великими творцами: они обеспечивают безнадежную власть собственной оригинальности, швыряя свои системы на шлифовальный круг будущего. Это идеи Ф., разумеется. Не думаю, что он в них верил. Хотел бы я знать, почему я его так интересовал. Теперь, глядя в прошлое, я думаю, что он, видимо, готовил меня к чему-то, и прибегал к любому самому дерьмовому методу, чтобы поддерживать во мне истерику. «Истерия – моя классная комната», – сказал как-то Ф. Интересны обстоятельства, при которых было сделано это замечание. Мы были на двойном киносеансе, а потом ели обильную греческую еду в ресторане одного из его друзей. Музыкальный автомат играл печальную песню из афинского хит-парада. На бульваре Святого Лаврентия шел снег, и два-три посетителя, остававшихся в заведении, глядели на улицу. Ф. без всякого интереса поедал черные оливки. Пара официантов пили кофе, а потом начали поднимать стулья, как всегда, оставляя наш стол напоследок. Если в мире и было хоть одно абсолютно ненапряжное место, то мы сидели в нем. Ф. зевал и играл с оливковыми косточками. Он высказал свое замечание совершенно неожиданно, и я был готов его убить. Когда мы шли сквозь радужную дымку неонового снега, он сунул мне в руку небольшую книжицу.
   – Я это получил за оральную любезность, которую как-то оказал другу-ресторатору. Это молитвенник. Твоя нужда больше моей.
   – Ты мерзкий лгун! – заорал я, когда мы дошли до фонаря, и я прочитал надпись на обложке:"». – Это англо-греческий разговорник, отвратительно напечатанный в Салониках!
   – Молитва есть перевод. Человек переводит себя в ребенка, умоляя обо всем, что только бывает на свете, на языке, которым едва владеет. Изучи эту книгу.
   – И английский здесь ужасен. Ф., ты меня нарочно мучаешь.
   – Ах, – сказал он, беспечно принюхавшись к ночи, – ах, в Индии скоро Рождество. Семьи собираются вокруг рождественского карри, поют гимны перед пылающим святочным трупом, дети ждут колокольчиков Бхагавад-Санты.
   – Тебе бы только все обосрать, да?
   – Изучи книгу. Выуди из нее молитвы и наставления. Она научит тебя дышать.
   – Фффуу. Фффуу.
   – Нет, так неправильно.

19.
   А теперь Эдит пора бежать, бежать меж старых канадских деревьев. Но где же сегодня голуби? Где улыбающаяся светящаяся рыба? Зачем затаились тайники? Где сегодня Благодать? Почему Историю не угостили конфеткой? Где католическая музыка?
   – Помогите!
   Эдит бежала через лес, тринадцатилетняя, мужчины – за ней. На ней было платье, сшитое из мучных мешков. Одна мучная компания паковала свой продукт в мешки, разукрашенные цветочками. Тринадцатилетняя девочка мчится сквозь сосновую хвою. Видели такое когда-нибудь? Следуй за юным, юным ее задом, Вечный Мозговой Хуй. Эдит рассказала мне эту историю или ее часть спустя годы, и, каюсь, с тех пор я носился по лесу за ее маленьким телом. Вот он я, книжный червь, одичавший от непонятного горя, неотступный шпик, следующий за тенями гонады. Эдит, прости меня, я всегда еб тринадцатилетнюю жертву. «Прости себя», – говорил Ф. У тринадцатилетних восхитительная кожа. Какая пища, кроме бренди, хороша после тринадцати лет на свете? Китайцы едят тухлые яйца, но ничего хорошего в этом нет. О Катрин Текаквита, пошли мне сегодня тринадцатилетнюю! Я не исцелен. Я никогда не исцелюсь. Я не хочу писать эту Историю. Я не хочу с Тобой спариваться. Не хочу быть поверхностным, как Ф. Не хочу быть главным канадским специалистом по А. Не хочу новый желтый стол. Не желаю астрального знания. Не желаю Телефонного Танца. Не желаю превозмочь Мор. Я хочу, чтобы в жизни моей были тринадцатилетние. Библейскому Царю Давиду одна согревала смертное ложе[55]. Почему бы нам не сравнивать себя с блистательными людьми? Еще, еще, еще, о, я хочу, чтобы меня заманили в тринадцатилетнюю жизнь. Я знаю, я знаю про войну и про бизнес. Я в курсе насчет дерьма. Тринадцатилетнее электричество так сладко сосать, а я нежен, как колибри (или позволь мне быть таким). Разве нет колибри в душе моей? Есть же что-то непреходящее и невыразимо светлое в моей страсти, парящей над юной влажной щелью в мазке светловолосого воздуха? О, приидите, отважные, в моем касании ничего нет от царя Мидаса[56], ничего не обращаю я в деньги. Я просто легко касаюсь ваших отчаявшихся сосков, что уходят от меня, врастая в проблемы бизнеса. Ничего не изменится, пока я плыву и сглатываю под первым лифчиком.
   – Помогите!
   За Эдит гнались четверо. Будь проклят каждый. Не могу их винить. За ними была деревня, полная семей и дел. Эти мужчины годами наблюдали за ней. Школьные учебники Французской Канады не поощряют уважения к индейцам. Некая часть канадской католической памяти не уверена в победе Церкви над Шаманом. Неудивительно, что леса Квебека изувечили и продали Америке. Волшебные деревья спилили распятиями. Прикончили побеги. Горькая радость – росток тринадцатилетней пизды. О Язык Нации! Почему ты не говоришь за себя? Разве не видишь, что стоит за всеми этими рекламами для сопляков? Разве одни деньги? Что на самом деле означает «привлекать подростковую аудиторию»? А? Взгляни на все эти тринадцатилетние ноги, вытянутые на полу перед телевизорами. Неужели для того лишь, чтобы продать им овсянку и косметику? Мэдисон-авеню забита колибри, желающими пить из маленьких, почти безволосых трещин. Заманивайте, заманивайте их, приспособленцы в костюмах, авторы коммерческих рифмовок. Умирающая Америка хочет, чтобы тринадцатилетняя Абишаг согрела ей постель. Бреющиеся мужчины хотят насиловать маленьких девочек, но вместо этого продают им туфли на шпильках. Сексуальный хит-парад сочиняют бреющиеся отцы. О страдающие страстью по ребенку конторы делового мира, я повсюду чувствую боль вашей посиневшей мошонки! На заднем сиденье припаркованной машины возлежит тринадцатилетняя блондинка, нейлоновыми пальцами одной ноги играет с пепельницей на подлокотнике, другая нога – на роскошном коврике, ямочки на щеках и слабый намек на невинный прыщик, и пояс с подвязками пристойно неудобен: вдалеке бродят луна и несколько полицейских мигалок: ее бетховенские штанишки влажны после выпускного. Она одна во всем мире считает еблю священной, грязной и прекрасной. А это кто пробирается по кустам? Это ее учитель химии, что весь вечер улыбался, глядя, как она танцует с главным школьным футболистом, потому что грезит она, лежа на сиденье его машины. «Сострадание возникает в одиночестве», – говаривал Ф. Множество долгих ночей заставили меня понять, что учитель химии – не просто подлец. Он искренне любит молодость. Реклама обхаживает прелестные вещи. Никто не желает превращать жизнь в преисподнюю. В самом навязчивом рекламном ролике живет колибри, томимый жаждой и отсутствием любви. Ф. не хотел бы, чтобы я навеки возненавидел мужчин, бежавших за Эдит.
   – Ы-ы. Ы-ы. Ы-ыу. О, о!
   Они поймали ее в каменоломне или в заброшенном карьере, в каком-то очень неорганическом и жестком месте, что косвенно обслуживало интересы США. Эдит, прелестная тринадцатилетняя сирота-индеанка, жила с приемными родителями-индейцами, поскольку ее отец и мать погибли под лавиной. Одноклассники обижали ее, не считая христианкой. Она рассказывала мне, что даже в тринадцать лет у нее были причудливо длинные соски. Может, эта информация просочилась из школьной душевой. Может, это был подпольный слух, распаливший корень целого городка. Может, бизнес и религия продолжали функционировать, как обычно, но каждый отдельный человек был втайне одержим этим известием о сосках. Мечтой о сосках перепутана литургия. Группа бастующих у местной асбестовой фабрики не может полностью отдаться Труду. Дракам и слезоточивому газу местной полиции чего-то недостает, ибо все мысли – о необычном соске. Повседневность не может вынести этого фантастического вторжения. Соски Эдит – абсолютная жемчужина, раздражающая работоспособную монотонную протоплазму деревенского существования. Кто отследит тонкую механику Коллективной Воли, к которой причастны мы все? Мне кажется, деревня в некотором роде отрядила эту четверку в лес вслед за Эдит. «Поймайте Эдит! – скомандовала Коллективная Воля. – Вырвите ее волшебные соски из Нашего Рассудка!»
   – Помоги мне, Дева Мария!
   Они сбили ее с ног. Они содрали с нее платье с напечатанным компанией узором малиновых ягод. Стоял летний полдень. Ее жрали мошки. Мужчины перепили пива. Они смеялись и называли ее sauvagesse[57], ха-ха! Они стащили с нее белье, стянули по длинным смуглым ногам, а отбросив не заметили, что оно похоже на большой розовый крендель. Их удивило, какое чистое у нее белье: у язычницы оно должно быть мятым и испачканным. Они не боялись полиции, почему-то они знали, что полиция их одобрит, один из их зятьев был полицейским, и яйца у него были, как у любого другого. Они отволокли ее в тень, поскольку каждый хотел какого-то уединения. Перевернули – посмотреть, исцарапали они ей при этом ягодицы или нет. Великолепные круглые полушария пожирала мошкара. Они перевернули ее обратно, и оттащили подальше в тень, поскольку теперь были готовы снять лифчик. Тень у края карьера была так темна и глубока, что им было едва видно – именно этого они и хотели. Эдит от страха описалась, и они услышали звук, он был громче их смеха и сопения. Ровный звук, он, казалось, не кончится никогда, ровный и сильный, громче их мыслей, громче сверчков, скрежетавших свою элегию на смерть полудня. Падение мочи на прошлогоднюю листву и сосновую хвою в восьми ушах превратилось в непрерывный грохот. Чистый звук неуязвимой природы, он кислотой вгрызался в их заговор. Звук столь величественный и простой, священный символ хрупкости, которую ничто не может разрушить. Они замерли, и каждый внезапно стал одинок, их эрекции скукожились, как закрытые аккордеоны, а кровь хлынула вверх, точно цветы из корней. Но мужчины отказались сотрудничать с чудом (как назвал это Ф.). Им была непереносима мысль, что Эдит – больше не Другая, что она, на самом деле, – Сестра. Закон Природы они слышали, но повиновались Закону Коллектива. Они бросились на дитя – со своими указательными пальцами, черенками трубок, шариковыми ручками и ветками. Хотел бы я знать, Ф., что это за чудо такое. Кровь потекла у нее по ногам. Мужчины грубо насмехались. Эдит кричала.
   – Помоги мне, Святая Катри!
   Ф. убеждал меня не делать выводов из этого всего. Я не могу с этим жить. У меня все отняли. Мне только что привиделось: тринадцатилетняя Эдит мучается под бессильным напором этих четверых. Когда самый молодой опустился на колени посмотреть, как продвигается его острая ветка, Эдит сжала его голову и притянула себе на грудь, и он лежал там, рыдая, как тот человек на пляже Олд-Орчард. Ф., слишком поздно для двойного сеанса. У меня опять сдавило живот. Хочу начать поститься.

20.
   Я теперь так ясно это вижу! В ночь смерти Эдит, в ту долгую ночь беседы с Ф., он оставил на тарелке целый бок цыпленка и едва притронулся к соусу барбекю. Теперь я понимаю, что он сделал это намеренно. Я помню высказывание о Конфуции[58], которое он любил: «Деля трапезу со скорбящим, Мастер никогда не ел свою долю». Пощады! пощады! как посмели мы есть?

21.
   Среди диковинных предметов, унаследованных мною от Ф., есть коробка с фейерверками компании «Фейерверки братьев Рич»[59], Сиу-Фоллз, Южная Дакота. Внутри 64 бенгальских огня, восемь двенадцати– и восьмизарядных римских свечей, большие шутихи, красно-зеленые «огненные пирамиды», «фонтаны Везувия», «золотой брильянт», «серебряный каскад», восточные и лучистые «фонтаны», 6 гигантских парадных бенгальских огней, «серебряные колеса», сигнальные ракеты, кометы, ручные «фонтаны», «змеи», факелы, красно-бело-синие «пирамиды». Я плакал, извлекая все это, плакал об американском детстве, которого был лишен, о невидимых родителях из Новой Англии, о длинной зеленой лужайке и железном олене, об университетском романе с Зельдой.

22.
   Я напуган и одинок. Поджег одну «змею». Из маленького конуса на угол желтого стола, свиваясь кольцами, выползала лента серого пепла, пока конус не пожрал сам себя – оболочка омерзительной крошечной кучкой, черно-серой, как шарик птичьего дерьма, покрытый глазурью. Остовы! Остовы! Желаю проглотить динамит.

23.
   Милый Боженька, Сейчас Три Часа Ночи. Становится Прозрачным Бесполезное Туманное Семя. Злится Ли На Меня Церковь? Пожалуйста, Дай Мне Работать. Я Зажег Пять Восьмизарядных Римских Свечей, И Из Четырех Выстрелило Меньше Восьми Зарядов. Шутихи Подыхают. Сожжен Недавно Покрашенный Потолок. Голод В Корее Разрывает Мне Сердце. Грешно Ли Говорить Об Этом? В Звериных Шкурах Накапливается Боль. Я Торжественно Заявляю, Что Мне Больше Неинтересно Знать, Сколько Раз Еблись И Были Счастливы Эдит и Ф. Неужели Ты Так Жесток, Что Заставишь Меня Начать Пост С Набитым Брюхом?

24.
   Ужасно сжег себе руки красно-зеленой «огненной пирамидой». Тлеющая кожура сигнальной ракеты подожгла стопку заметок об индейцах. Резкий аромат черного пороха прочистил мне ноздри. Хорошо, что в холодильнике нашлось масло, потому что в ванную я заходить отказываюсь. Мне никогда не нравились мои волосы, но я не в восторге и от волдырей, подаренных «серебряным каскадом». Зола летает и липнет повсюду, будто взорванные летучие мыши, на растерзанных крыльях которых я различаю отчетливые серо-голубые узоры – полосатый и с хвостом кометы. Я держал в руках такое количество обугленного картона, что везде оставляю отпечатки пальцев. Я смотрю на бардак в кухне и понимаю, что моя жизнь сбывается. Мой красный и мокрый дрожащий большой палец заботит меня больше, чем вся ваша вонючая сиротская вселенная. Я приветствую свое уродство. Мочусь на линолеум и рад, что ничего не происходит. Каждый урод за себя!

25.
   Кожа треснула на пальце, мама, мама, очень больно. Моя ненависть к боли поразительно необычайна, она гораздо важнее вашей ненависти к боли, но и тело мое гораздо центральнее, я – болевая Москва, а вы – просто захолустная метеостанция. Порох и сперма – единственные предметы, которые я намерен исследовать отныне и впредь, и смотри-ка – я безвреден: никаких пуль в погоне за сердцами, никакой спермы в погоне за фатумом: ничего, кроме блистательного истощения: беспечные маленькие цилиндры рушатся в обычном пожаре после многочисленных радуг – отрыжек метеоров: вязкие капли молофьи на ладони тончают и проясняются, похоже на финал Творения, когда вся материя возвращается в воду. Черный порох, пот мошонки, желтый стол теперь похож на меня, тьфу, и кухня похожа на меня, я прокрался наружу в эту мебель, внутренние запахи снаружи, плохо быть таким большим, я залез на плиту, нет ли здесь где-нибудь прохлады, где я мог бы в чистой постели спрятать глаза и намечтать себе новые тела, о, надо сходить в кино, вывести глаза помочиться, кино запихнет меня обратно в кожу, а то я растекся по всей кухне через все свои дыры, кино заткнет поры белыми затычками и остановит мое нашествие на мир, пропущенное кино меня сегодня убьет, я боюсь шутих Ф., у меня слишком болят ожоги, да что вы знаете об ожогах? Вы всего-то сжигали себя. Спокойно, книжный червь! Я выключу свет и в темноте запишу краткое содержание завтрашней главы об индейцах, за которую должен сесть. Самодисциплина. Щелк! «Triompher du mal par le bien»[60]. Апостол Павел. Это будет начало главы. Мне уже лучше. Иностранные языки – отличный корсет. Убери от себя руки. Эдит Эдит Эдит хотеть вечно Эдит Эди пиздочка Эдит где твоя маленькая Эдит Эдит Эдит Эдит Эдит растягивается Э Э Э мошонка как осьминог Эдит губы губы где трусики твои Эдит Эдит Эдит Эдит знал тебя ручьи твои влажные Эээдддддиииитттт уррм уррм нюхай трюфель глубь выпукла почка кнопкой сладка влага сплюнь три хохол резинов холмик девочка приди залуп уп уп один цветок зая свинка умм один языкончик от изголовья губ многие потеряны утопли ушли восстань девочка головка крошечная приди холм плюх утоп капли нету ищет нос спаси дрожь опять ужасна прячься девочка пузырь холма утоп в просто кожи складках губ утопила губы леди выше выше вот горох боб мозг алмаз где где боль синюшная прячется? появись жесткая как латунный пузырь из топи волос любви мелкий кожистый прыщ языку твердая скала пис пис письмо о сними раскрой без волос восстань иль клыки псов предупреждаю зуб лопатой зубы собаки без привязи без любви хлыстом формует формует тебя бусинку тебя маленький тупой мудромальчика девохуй формует командует крошечному перископу иностранной заблудившейся самки субмарины ни один мужик не сможет на сажень всплыть всплыть из женщин океанической течки мекка яйцефабрики таинства койки восстань восстань оттуда откуда я не приходил даже глубинный моллюск тянется от бездыханных ярдов жабер от серых полотен устричного дна деводуши дальше дальше секс-контроль у амазонок восстань восстань здесь клит клит клит из поразительной запрещенной протоплазмической амебы получилась женщина гала гала галактика пожалуйста явись в маленьком шлеме надежды блап блап о жемчуг розов драгоценен радио кристалл чуден плод яма всей пиздожопы жатва явись формуй развей распусти разраковинь разкож взгляни в хуеласку свинцовая клинодамба девочлен нррр гррр мост меж мужчиной женщиной чтобы я доставил тебе удовольствие моя леди разрешись на меня о ты мозг центрогорода вывели из пиздолабиринта ибо я возможно никогда не буду с тобой в водорослях сетей в утопших отелях губчатых джунглях послушном чреве трубковидном грязелинованном травяном заброшенном чулане огромном как мадам Божество что? не восстанешь? плюх плюх сокрылась для языка новее? для языка благороднее? для языка грязнее? для языка Ф.? для чужака? любой чужак что сделает это с тобой удостоится большей чести любой чужак какой чужой тогда тогда я опускаюсь улиткой может туда куда мне предназначено этот автоматический язык соскальзывает по мхам аквариума выстреливает там горный хребет мягок и поддается а блевотина слилась с пустым шоколадным зайцем я его догоняю не стыдись вся вонь неузнаваема язык водит хоровод спасительный вкус грязеконфет эта общая кнопка получше мы оба вынуждены мы должны целовать дырки в жопах потому что у каждого из нас бедняг есть по одной что не поцеловать она окольцована минными холмами их библейским танцем она окольцована чахлыми лепестками язык ныряет лепестки открыты трепещут лепестки сжимаются в резиновый узел я теперь говорю окоченело рой рой рой бей бей бей налети на лепестковый узел заберись внутрь руки раздвигают щеки раздвигают щеки невероятных органов Эдит ее ее они сжимают они сдаются как половинки спелого персика как сильно прожаренный цыпленок совершенные прекрасные кровяные шары это Эдит ее девственная розовость каштановолосая такая же как у меня такая же такая же как у всех нас людей-головешек на коленях затопляющих мир это жесткая проза это таинство повседневного потому я вставляю клинописный рот в лицо сфинса ибо язык мой был лишь пробной игрой на розовой дырке сфинкса я сосредоточиваю рот на чистой беседе гложущее поклонение глотку угроза дерьма отвага любви открыто закрыто открыто закрыто уходит поверхность лепестки закрываются почувствовать как маленькие их уступы мускулов открываются в ужасном покинутом красном отчаянии как горлышко дрозденка о Эдит мембрана в жопе задыхается без стаи моего рта обливается сокращается трепещет в солнечном птичьем купании на подушке сострадательных кишок где я теперь теперь не ходите сюда я просто лицом меж ягодиц ее чьи руки раскинуты мой подбородок машинально ласкает пизду я отпускаю щеки они сжимают меня сжимают меня я плющусь носом впечатываюсь в соки детские игры с дерьмом в мозгу слушай Эдит слушай меня души слушай любимая это твою волосатую дырку сосу я разве мы не едины Эдит разве не подтверждены Эдит разве не дышим Эдит разве не почтительные любовники Эдит разве не грязные открытки разве не вкусная пища Эдит разве не говорим чудесно дорогая розовое зло угрожает перднуть в позе ужаса дорогая клянусь я любил тебя Эдит хвать хвать скачет маленький кратер целуй целуй целуй целуй Эдит Эдит сделай мне так же сделай мне также натяни мою сморщенную жопу на лицо это просто сделай мне так же сделай мне так же сделай мне так же Эдит сирень Эдит Эдит Эдит Эдит Эдит Эдит ворочаясь во сне ложимся ложечкой Эдит Эдит Эдит Эдит пожалуйста явись как мечта грибом из этого жалкого хуя Аладдина Эдит Эдит Эдит Эдит в обертке сладкой кожи Эдит Эдит одинокий муж твой Эдит одинокий муж твой одинокий муж твой яблоки твои побег твой складочки твои почерневший одинокий муж твой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация