А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Прекрасные неудачники" (страница 18)

   – Постарайся не садиться на пятки, когда хлещешь себя по плечам.
   Преп. Шошетьер удостоился еще двух видений, 1 июля 1681 года и 21 апреля 1682-го. В обоих случаях Катрин являлась ему во всей своей красоте, и он слышал, как она отчетливо говорит:
   – Inspice et fac secundum exemplar. Regarde, et copie ce modele. Взгляни и скопируй этот образец.
   Позже он нарисовал множество портретов Катрин из своих видений, и они прекрасно действовали, будучи положенными на голову больного. Сегодня в Конаваге есть очень древний холст. Возможно, один из тех, что написал преп. Шошетьер. Этого мы никогда не узнаем. Молюсь, чтобы он тебе помог. Но что же преп. Шоленек? Всем остальным досталось по конфете. А где же его кино? Именно на него более всего похож я, ибо ему, гонимому лишь папством, все безропотно выносящему, достаются лишь мультипликационные искры.

23.
   «Бесконечность чудотворных лекарств, – пишет преп. Шоленек в 1715 году, – une infinite de guerisons miraculeuses». Не только среди варваров, но даже среди французов в Квебеке и Монреале. Это заняло бы тома. Он называл ее la Thaumaturge du Nouveau-Monde[252]. Должно быть, ты с болью можешь вообразить их – я записал некоторые случаи излечения.
   Жене Франсуа Руане в январе 1681 года было шестьдесят, и она была при смерти. Она жила в la Prairie de la Magdeleine, где также служил преп. Шошетьер. Священник повесил распятие ей на шею. Это было то самое распятие, что, умирая, прижимала к своим лохмотьям Катрин Текаквита. Когда мадам Руане излечилась, она отказалась расстаться с реликвией. Священник настоял, однако дал женщине небольшой мешочек с землей с могилы Катрин – повесить вместо распятия. Некоторое время спустя по какой-то причине она его сняла. Как только он соскользнул с ее головы, она, пораженная, рухнула на землю. Лишь когда мешочек вернули ей на грудь, она вновь пришла в себя. Через год у ее мужа начались сильные боли в почках. В безрассудное мгновение милосердия она сняла мешочек и повесила ему на шею. Боль тут же прекратилась, однако она зашаталась, пораженная вновь, плача, что муж ее убивает. Несколько человек, находившихся возле них, заставили его вернуть жене крошечный мешочек. Она тут же излечилась, но у него опять заболели почки. На этом оставим их в их новой жестокой службе Катрин Текаквите, призывающей их души. Знакомо, дорогой товарищ? Может, Эдит перемещалась между нами, как мешочек с грязью? О Боже, я вижу несчастных старых Руане, не касавшихся друг друга годами, зверски вцепившихся друг в друга на каменном кухонном полу.
   В 1693 году главой религиозной общины Солта был преп. Бруйя[253]. У него внезапно парализовало руки. На лечение его отвезли в Монреаль. Перед отъездом он попросил Сестер Катрин – группу верующих, посвятивших себя почитанию ее памяти, – прочесть новену[254] о его излечении. В Монреале он от лечения отказался. На восьмой день новены с его окоченелыми руками ничего не произошло. В своей преданности он продолжал гнать докторов. На следующий день в четыре утра он проснулся, размахивая руками, не удивленный, но исходящий радостью. Он поспешил вознести благодарственную молитву.
   1695 год. Излечения начали проникать в высшее общество, как модные танцевальные па. Началось с интенданта, маркиза де Шампиньи[255]. Два года он был простужен, и с каждым днем болезнь усиливалась, пока вообще не стало трудно разбирать, что он говорит. Его жена написала отцам в Солт, умоляя их о новене их святой девушке, чтобы вымолить излечение мужу. Для новены они выбрали одну молитву Pater, одну Ave и три Gloria Patri. Горло маркиза де Шампиньи прочищалось день ото дня, и на девятый день пришло в норму – его голос даже приобрел особое новое звучание. Мадам де Шампиньи расширила культ Ирокезской Девы. Она разослала тысячи изображений Катрин Текаквиты повсюду, включая Францию, и одну из них внимально разглядывал сам Людовик XIV.
   1695 год. Мсье де Гранвиль и его жена смешали землю с небольшим количеством воды и дали съесть умиравшей маленькой дочери. Та села в постели, смеясь.
   «Сила Катрин распространялась даже на животных», – пишет преп. Шоленек. В Лашине жила женщина, у которой имелась корова. Однажды без видимой причины корова раздулась, «enflee»[256], женщина решила, что животное умрет. Она упала на колени.
   – О милая святая Катрин, сжалься надо мной, спаси мою бедную корову!
   Не успела она это произнести, как корова начала сдуваться, на глазах у женщины принимая нормальные размеры, «et la vache s'est bien portee du depuis»[257].
   Прошлой зимой, пишет преп. Шоленек, в Монреале застрял во льду вол. Его вытащили, но тело его так замерзло, что он не мог идти. Он был обречен провести зиму в стойле.
   – Убейте это животное! – приказал хозяин дома.
   – О, пусть он поживет еще ночь, – взмолилась девочка-служанка.
   – Отлично. Но завтра он умрет!
   Она положила немного могильной земли, которую хранила, в воду волу, говоря при этом:
   – Pourqoui Catherine ne guerirait-elle pas les betes aussi bien que les hommes?[258]
   Это дословная цитата. На следующее утро вол был на ногах, к великому изумлению всех, кроме девочки и самого животного. Самые важные вопросы в историях замалчиваются. Были ли съедены впоследствии корова и вол? Или в действительности ничего не изменилось?
   Тысячи случаев излечения, все записаны, дети и старики. Тысячи новен и тысячи вновь потеплевших тел. Через двадцать лет после ее смерти чудеса случались не столь часто, но последнее свидетельство относится к 1906 году. Рассмотрим апрельское издание «Le Messager Canadien du Sacre-Coeur»[259] 1906 года. Чудо произошло в Шишигванинге, далеком индейском поселении на острове Манитулин. Жила там добрая индейская женщина (une bonne sauvagesse), которую на протяжении 11 месяцев приводили в отчаяние сифилитические язвы во рту и в горле. Она подхватила сифилис, покурив трубку дочери-сифилитички, «en fumant la pipe don't s'etait servie sa fille». Болезнь страшно прогрессировала, язвы расползались, углубляясь и увеличиваясь в окружности. Она не могла выпить ни капли похлебки – так был изъеден ранами ее рот. 29 сентября 1905 года явился священник. Перед тем, как стать иезуитом, он был врачом. Она об этом знала.
   – Помогите мне, Доктор.
   – Я священник.
   – Помогите мне как врач.
   – Ни один врач вам теперь не поможет.
   Он сказал, что ее излечение – не во власти человека. Он настаивал, чтобы женщина попросила заступничества у Катрин Текаквиты, «ее сестры по крови!» В ту ночь она начала новену в честь давно умершей Ирокезской Девы. Прошел день, другой, ничего не происходило. На третий день она ощупала языком верхнее нёбо, однако сифилитическая азбука Брайля[260] исчезла, как александрийские тома[261]!

24.
   В 1689 году миссия Солт-Сен-Луи переехала вверх по реке Святого Лаврентия. Причиной исхода стало истощение почвы. Старое место (там, где река Портаж впадает в Святого Лаврентия) было названо Канаваке – «у речных порогов». Теперь оно приняло имя Kateri tsi tkaiatat, или «место, где была похоронена Катрин». Ее тело забрали в новую деревню, названную Канавакон – «на речных порогах». Оставленное место назвали Канатаквенке – «место ушедшей деревни». В 1696 году они еще раз переехали вверх по южному берегу большой реки. Последняя миграция состоялась в 1719 году. Миссия утвердилась на нынешнем месте, через пороги напротив Лашина, и теперь мостом соединена с Монреалем. Селение было названо ирокезским именем 1676 года, Канаваке, или, по-английски, Конавага. В Конаваге по сей день остаются мощи Катрин Текаквиты – однако не целиком. В разные периоды части ее скелета раздали. Ее голову в 1754 году отвезли в Сент-Регис на празднование открытия другой ирокезской миссии. Церковь, куда поместили голову, сгорела дотла, и череп не сохранился.

...
   Катри Текаквита
   17 апреля 1680
   Onkweonweke Katsitsiio
   Teotsitsianekaron

...
   Kateri Tekakwitha
   17 avril, 1680
   La plus belle fleur epanouie
   chez les sauvages[262]

   КОНЕЦ ИСТОРИИ Ф. О ПОСЛЕДНИХ ЧЕТЫРЕХ ГОДАХ ЖИЗНИ КАТРИН ТЕКАКВИТЫ

   Есть! Готово! Дорогой старый друг, я сделал то, что должен был! Я сделал то, о чем мечтал, когда мы с тобой и Эдит сидели в жестких креслах кинотеатра «Система». Знаешь, какой вопрос мучил меня в те серебристые часы? Сейчас я, наконец, могу тебе сказать. Мы теперь в сердце кинотеатра «Система». Мы в темноте воюем за суверенитет локтей на деревянных подлокотниках. Снаружи на улице Св. Катрин на шатре кинотеатра лишь один неоновый провал в световых милях – три исчезнувшие буквы, которые не восстановятся никогда, он называет себя кинотеатр тема, кинотеатр тема, кинотеатр тема. Обычно под вывеской собираются тайные общества вегетарианцев, обменивающихся контрабандой из-за Овощного Кордона. В их булавочных глазках танцует старая мечта: Абсолютный Пост. Один из них сообщает о новом зверстве, без сочувственного комментария поведанном редакторами «Сайентифик Америкэн»[263]: «Было установлено, что, будучи выдернутой из земли, редиска издает электронный вопль». Сегодня их не утешит даже тройной сеанс за 65 центов. С безумным смехом отчаяния один из них кидается к палатке с хот-догами, при первом движении челюстей распадаясь и являя жалкие симптомы отвыкания. Остальные страдальчески наблюдают за ним, а затем удаляются в развлекательный район Монреаля. Известие серьезнее, чем думает любой из них. Ты заворожен движением воздуха на тротуаре возле стейк-хауса. В ресторане споришь с официантом, что заказывал помидоры, но затем в самоубийственной отваге соглашаешься на спагетти, извращение мясной подливки. Но это так далеко от стеклянного столпа из билетных корешков, мимо которого мы прошли и который удовлетворили несколько часов назад. Не будем забывать, что эти хранилища входных билетов не вполне ручные. Не так уж редко оказывался я за спиной у посетителя, от чьего корешка лоток отказывался совершенно, и посетитель требовал у высокомерной дежурной в будке вернуть деньги. С ними неприятно иметь дело – с этими женщинами, выставленными в караул при входе в каждый кинотеатр: волею судьбы они предохраняют улицу Св. Катрин от саморазрушения: небольшие конторы в переулках, над которыми они господствуют, защищают уличные толпы правлением, сочетающим в себе лучшие свойства Красного Креста и штаба главнокомандующего. А что зритель, которого прогнали, вернув деньги? Куда он пойдет? Был ли жестокий отказ ему необходимостью, в том смысле, в каком Общество изобретает Преступность, чтобы сделать себя незаменимым? Ему не достанется темноты, чтобы жевать «О, Генри!»[264] – все конфеты под угрозой. Обычный суицидальный водевиль ради выживания? Или есть какая-то целебная мазь в отказе зубастой глотки хранилища корешков? Может, это королевский мирр помазания? Может, некий новый герой находит свое испытание? Может, это рождение отшельника, или равного ему дополнения, анти-отшельника, иезуитского семени? И этот выбор союзника в шахматной игре святого и миссионера – может, его первый трагический экзамен? Это не касается Эдит – только нас с тобой, благополучно миновавших два прохода и половину алфавита, прямо в светлое развлечение. Мы теперь в сердце последнего фильма в кинотеатре «Система». В жестких рамках, как дым в трубе, пыльный луч проектора над нашими головами плясал и менялся. Будто кристаллы, бунтующие в пробирке, нестойкий луч всё превращался и превращался в своем черном заточении. Будто батальоны парашютистов-диверсантов, падающих с учебной башни вниз в разнообразных извивах, все это струится к экрану, расплющиваясь в контрастные цвета при ударе, будто взрывающиеся коконы арктического камуфляжа разбрасывают по снегу цветное органическое содержимое, когда парашютисты распадаются один за другим. Нет, это больше похоже на призрачную белую змею, заточенную в колоссальный телескоп. Змей, плывущий домой, медленно заполнивший собою всю канализацию, что промывала аудиторию. Первый змей в тенях первого сада, садовый змей-альбинос, предлагающий нашей женской памяти испытать – все! Пока он тек, и танцевал, и корчился во мраке над нами, я часто поднимал глаза, чтобы смотреть на луч проектора вместо повести, которую он нес. Ни один из вас ничего не замечал. Иногда я уступал неожиданные участки подлокотника, чтобы отвлечь ваше наслаждение. Я изучал змея, и он вызывал у меня жадность до всего. Посреди этого опьяняющего созерцания я призван задать вопрос, который будет мучить меня более всего. Я задаю вопрос, и он немедленно принимается меня терзать: Что будет, если кинохроника сбежит в Фильм? Что будет, когда кинохроника ради собственного удовольствия или по случайности волей-неволей залезет в любую другую рамку «виста-вижн»[265]? Кинохроника живет между улицей и Фильмом, как плотина Боулдер, жизненно важная, как граница на Ближнем Востоке, – прорви ее (так думал я), и миазматическая смесь возвеличит существование одними лишь средствами тотальной своей коррозии. Так думал я! Кинохроника живет между улицей и Фильмом: как тоннель в воскресной поездке, она быстро заканчивается, и в жуткой темноте объединяет сельские холмы с трущобами. Ей хватает мужества! Я дал кинохронике бежать, я позвал ее прямо в сюжет, и они слились в ужасной новизне, прямо как деревья и пластик синтезируют новые яркие ландшафты в районах у шоссе, где царствуют мотели. Да здравствуют мотели, имя, мотив, успех! Вот мое послание, старая любовь моего сердца. Вот что я видел: вот что я узнал:
...
   Софи Лорен Раздевается Перед Жертвами Наводнения
   НАВОДНЕНИЕ НАКОНЕЦ РЕАЛЬНО
   Весело? Я же обещал. Ты же верил, что я освобожусь? А сейчас я должен тебя покинуть, хотя мне это очень тяжело. Мэри теперь беспокойна, она без устали трясется, никому из нас уже никакого удовольствия, а часть ее жидкости так древня и невосполнима, что на моей руке – неприятные дорожки испарений. Пациенты в трудотерапии надписывают незаконченные корзины, чтобы их можно было распознать в коллекции медсестры. Краткий весенний полдень потемнел, и запах плотной сирени, что расцвела за запертым окном, едва ли приятен. Полуденный холст стерилизован, и хрустящие заправленные постели призывают нас.
   – Гав-гав-гав! Гав! Ррррррр!
   – Что это за шум снаружи, Мэри?
   – Просто собаки.
   – Собаки? Я не знал, что будут собаки.
   – Ну так они есть. Теперь быстрее. Вытаскивай!
   – Руку?
   – Пакет! Пакет из клеенки!
   – А надо?
   – Это от наших друзей!
   Каким-то рыбообразным движением она сманеврировала ляжками, изменив всю внутреннюю архитектуру приемной своей пизды. Как форель с крючком, что ноет в нёбе, какой-то смутный восхитительный уступ из миниатюрных фонтанов вложил в мои скрюченные четыре пальца клеенчатый пакет, и я его выудил. Ее просторная белая форма закрывала меня от любопытных, пока я читал послание. Я читаю его сейчас, как настаивает Мэри Вулнд.
...
   ПОЧТЕННЫЙ ПАТРИОТ
   ПЕРВЫЙ ОТЕЦ-ПРЕЗИДЕНТ
   РЕСПУБЛИКА ПРИВЕТСТВУЕТ ТВОЮ СЛУЖБУ
   ВЫСОЧАЙШЕЙ ЧЕСТЬЮ
   побег запланирован на сегодня
   было нацарапано невидимыми чернилами, которые соки ее сделали видимыми! Сегодня.
   – Рррррррр! Ррррррав!
   – Мне страшно, Мэри.
   – Не волнуйся.
   – Мы не можем остаться еще на чуть-чуть?
   __________________________________________________________
   __________________________________________________________
   __________________________________________________________
   – Видишь, какие красивые линии, Мэри?
   – Слишком поздно для секса, Ф.
   – Но я думал, что смогу быть здесь счастлив. Я думал, что обрету здесь пустоту, которой так неистово желал для своего ученика.
   – Вот именно, Ф. Слишком просто.
   – Я хочу остаться, Мэри.
   – Боюсь, это невозможно, Ф.
   – Но я уже на грани, Мэри. Я почти разбит, почти все потерял. Я почти обрел смирение!
   – Избавься от него! Избавься от всего!
   – На помощь! На поооммммммооооощщщщщь! Кто-нибудь!
   – Твой крик не услышат, Ф. Пошли.
   – НА ПООООООООММММММММОООООООЩЩЩЩЩЩЩЬ!
   – Клик кликлик. Бзззззззззз. Бубубубу!
   – Что это за странные звуки, Мэри?
   – Помехи. Это радио, Ф.
   – Радио! Ты ничего не говорила про радио.
   – Тихо. Оно хочет нам что-то сказать.
   (КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА РАДИОПРИЕМНИК, ПРИНИМАЮЩИЙ ФОРМУ ГАЗЕТЫ)
   – Говорит радио. Добрый вечер. Радио легко влезает в эту книгу, чтобы передать вам запись исторического экстренного сообщения: ПРЕДВОДИТЕЛЬ ТЕРРОРИСТОВ НА СВОБОДЕ. Всего несколько минут назад неопознанный Предводитель Террористов бежал из Больницы для Опасных Маньяков. Опасаются, что его присутствие в городе вызовет новые вплески революционного экстремизма. Ему помогла бежать сообщница, внедрившаяся в состав больничного персонала. Изуродованная штатной полицейской собакой во время отвлекающего маневра, в настоящее время она находится на операции, но состояние ее безнадежно. Есть мнение, что скрывшийся преступник попытается связаться с опорными пунктами террористов в лесах под Монреалем.
   – Это происходит, Мэри?
   – Да, Ф.
   – Рррррррр! Чавк! Рраррарра! Ам!
   – Мэри!
   – Беги, Ф. Беги, беги!
   – Оуау! Оооооооооууууууууууу! Рррррррррр! Рррррррррыв!
   (ИСТЕКАЮЩИЕ СЛЮНОЙ ЧЕЛЮСТИ ПОЛИЦЕЙСКОЙ СОБАКИ ВГРЫЗАЮТСЯ В ПЛОТЬ МЭРИ ВУЛНД)
   – Твое тело!
   – Беги! Беги, Ф. Беги за всех нас, за всех А.!
   (КАМЕРА НАЕЗЖАЕТ НА РАДИОПРИЕМНИК, КОТОРЫЙ КРУТИТ КИНО ПРО САМОГО СЕБЯ)
   – Говорит радио. Иик! Хи-хи! Говорит ра – ах-ха-ха – говорит ра – хи-хи – говорит радио. Ха-ха-ха-ха-ха-ха, ох-хо-хо-хо, ха-ха-ха-ха-ха-ха, щекотно, щекотно! (ЗВУКОВОЙ ЭФФЕКТ: ЭХОКАМЕРА). Говорит радио. Бросайте оружие! Это Радиоместь.

   А это любовь твоя, Ф., заканчивает обещанное веселое письмо. Да благословит тебя Бог! О, дорогой, будь тем, чем хочу быть я.
   Преданный тебе,
   Signe Ф.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация