А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белая ворона" (страница 1)

   Анатолий Днепров
   Белая ворона
   (из неопубликованного)

   I

   Вскоре после войны я работал рентгенологом в одной из клиник Москвы, а жил за городом в небольшом деревянном домике со своей шестилетней дочкой Ирой и бабушкой, матерью моей жены, погибшей в последние дни войны. От железнодорожной платформы до моего жилья нужно было идти полем около трех километров. Возвращаясь однажды поздно вечером, я заметил на тропинке два черных шевелящихся комочка. Мороз был крепкий, не менее тридцати пяти градусов.
   Я осветил комки электрическим фонариком. Это были птицы, две обыкновенные вороны, которые, очевидно, были сбиты на землю порывом колючего морозного ветра. Когда я их поднял, они встрепенулись, хотели каркнуть, но из глоток, кроме свистящего шипения, ничего не вышло. У меня в кармане они замерзли совсем.
   Дома я уложил ворон в игрушечную кроватку, где спала дочкина кукла, в надежде, что за ночь они отойдут.
   Утром я обнаружил, что вороны все еще без признаков жизни продолжали лежать в кроватке и что возле них уже возилась Ира.
   – Папа, почему они спят? – спросила она.
   – Они, Ирочка, больные. Я вчера их подобрал в снегу.
   – А они поправятся?
   – Не знаю, сейчас посмотрим.
   Я поднял птиц и сквозь жесткие перья нащупал то место, где у них находится сердце. Пальцы почувствовали легкое постукивание.
   – Они поправятся. Ты их только хорошенько укрой и не трогай. Дай им попить теплой воды.
   Через два дня обе вороны полностью пришли в себя и начали пытаться летать, что немало радовало Иру и пугало бабушку. А еще через два дня обе птицы уже орали во всю глотку, нахально летали по квартире и пожирали все, что попадалось им на глаза.
   Моя Ирка была в восторге, а бабушка как-то вечером мне сказала:
   – Выпусти ты их, пожалуйста. Не люблю я эту птицу.
   – Почему? – спросил я.
   – Уж очень каркают нехорошо. Сердце щемит.
   Бабушка была суеверным человеком и делила всех птиц на «чистых» и «нечистых».
   – Ладно, потеплеет, я их выпущу.
   Наступила весна, и в одно из воскресений после долгих дипломатических переговоров с Ирой, во время которых я должен был заверить ее, что после очередной получки куплю ей в магазине таких же птиц, только с красными и зелеными крыльями, мы решили отпустить наших ворон на волю.
   Выдался чудесный солнечный день, и мы открыли окно. В комнату пахнул теплый весенний воздух, птицы сразу встрепенулись и рванулись в окно.
   – Улетели, – пропела Ира и махнула ручонкой.
   Однако вороны не улетели. Они покружились над домом, после уселись на крышу беседки против окна и, как бы что-то соображая, посматривали то на голубое небо, то на нас. После этого они решительно снялись с крыши и влетели обратно в комнату.
   Ира захлопала в ладошки.
   – Господи боже мой! Да они не хотят, – сказала бабушка.
   А вороны уселись в свое гнездо на моем книжном шкафу и что-то долго и упорно обсуждали на своем хриплом птичьем языке.
   Они были совершенно ручные, и я снял их с гнезда и снова выбросил в окно. Однако они тут же возвратились обратно, укоризненно каркнув мне на лету.
   – Неужели они будут здесь до самой моей смерти? – в ужасе шептала бабка.
   – Ладно, что-нибудь придумаем. Пусть пока поживут. Они не улетают, потому что наступило время класть яйца. После мы унесем гнездо с яйцами, и они уйдут за ним.
   В этот-то момент я и вспомнил про одну научную статью о генетическом влиянии рентгеновских лучей на животных.
   «А что, если проверить это на воронах? – подумал я. – Сдохнут, ну и черт с ними. Бабушка перестанет нервничать».
   Мною овладел дилетантский интерес к проблеме изменения наследственности. Я тут же смастерил клетку и на следующий же день увез обеих ворон в город, в свой рентгеновский кабинет.

   II

   Я облучал ворон два раза в день рентгеновскими лучами по три минуты. Это продолжалось до тех пор, пока я не заметил, что самка стала ленивой, неподвижной и все время гнездилась в углу клетки на ворохе сухой травы.
   Я привез ворон домой и через пять дней на моем книжном шкафу обнаружил четыре сереньких яичка. Когда я к ним притрагивался, ворониха грозно кричала, норовя клюнуть меня в нос. Ворон, при этом каркая, носился вокруг.
   – Господи, вот еще не хватало. Теперь весь дом заселит это воронье, – бабушка очень злилась, что-то про себя бормотала и старалась обходить книжный шкаф, на верхушке которого, присмирев, сидели обе птицы. Ирчонок регулярно, три раза в день ставила стул на стол и доставляла семье корм и воду в игрушечной посуде.
   Через восемнадцать дней появились птенцы.
   Я влез на стул и посмотрел на семью. Четыре сереньких, похожих друг на друга вороненка копошились в перьях матери. Они вытягивали длинные голые шеи и едва слышно шипели, открывая непомерно огромные рты. Ничего особенного в этих вороненках я не обнаружил. Мне только показалось, что один из них был несколько крупнее, чем все остальные.
   Восторг Ирочки был неописуем. Она часами сидела на стуле, установленном на столе, и смотрела на выводок. Ворониха позволяла моей дочке прикасаться к своим маленьким отпрыскам. Мне этого она не разрешала. Бабушку я успокоил, сказав:
   – Неудобно их выбрасывать сейчас. Пусть подрастут, тогда.
   Бабушка укоризненно покачала головой:
   – Не принесут нам эти птицы счастья, вот увидишь.
   – Мама, я проделал над птицами научный опыт и хочу посмотреть, что из этого выйдет.
   Бабушкино пророчество стало сбываться дней через десять.
   Я пришел с работы и застал дочку в слезах.
   – Что такое?
   – Умер. Один птенчик умер, – прошептала Ира.
   В гнезде сидела грустная мать, а поодаль не менее грустный отец. Два маленьких вороненка, изрядно почерневших, копошились в гнезде, а третий стоял в стороне на фанере. Он наклонил голову и смотрел… на крохотный трупик своего братца, В его стойке и в том, как он держал голову, было что-то странное. Я заметил, что он действительно был крупнее всех и, главное, совершенно белый. Он стоял неподвижно и с каким-то удивленным птичьим вниманием смотрел на мертвый растрепанный комочек у своих ног. Затем он глянул в мою сторону, и я чуть не вскрикнул, увидев его глаза. Они были огромными и круглыми, как у совы.
   «Мутационный урод, – сразу решил я. – Результат воздействия рентгеновских лучей».
   Через два дня умер еще один птенец, а на следующий день еще. Ира плакала дни напролет, бабушка втихомолку молилась богу, а меня пожирало любопытство, что будет с четвертым, с белым вороненком.
   Удивительно, что после того, как издох последний черный вороненок, обе взрослые птицы стали вести себя так, как будто бы у них никого больше не осталось. Они не обращали никакого внимания на выжившего птенца, не кормили его, не следили за ним. Более того, они переместились на задвижку печной трубы и стали стаскивать туда всякий хлам, чтобы сделать новое гнездо. Белого птенца с огромными глазами они полностью оставили на попечение моей дочки.
   А он стал расти буквально на глазах. Особенно разрастались его голова и глаза, которые он всегда таращил то на Ирочку, то на меня, то на бабушку. Когда ему исполнилось двадцать дней, он уже ел в два раза больше, чем его взрослые родители. У этой птицы были совершенно недоразвитые крылья, лапки были широкими, на коротеньких ножках, туловище не продолговатым, а круглым.
   – Папа, он так любит сахар и конфеты, – как-то объявила мне Ира. – Он даже говорит, когда ему хочется сахара.
   – Говорит? Как же он может говорить?
   – А так: «И-кррр, и-крр». Я его все учу, учу, а он еще не может сказать правильно «сахар».
   Я рассмеялся.
   Очередные дела в клинике захлестнули меня, и я долго не обращал внимания на уродливую ворону. Тем более что мне никто об этом не напоминал. Даже бабушка как-то свыклась с тем, что у нас поселились птицы – две взрослые, черные, и одна молодая уродливая, белая как снег. Я только замечал, что на черных ворон теперь ни Ира, ни бабушка не обращали никакого внимания. Зато они усердно ухаживали за белой птицей.

   III

   Белая ворона напомнила мне о своем существовании самым неожиданным образом.
   Дело было вечером, когда вся наша семья собралась за столом пить чай. Я рассеянно крутил в стакане ложечку, вспоминая результаты сложного рентгеновского просвечивания одного больного.
   Внезапно мой взгляд упал на пальцы Ирочки. Она бесцеремонно запускала их в банку с вареньем и затем отправляла прямо в рот.
   – Перестань, что ты делаешь? – рассердился я.
   – А я так хочу, – сказала она и снова полезла руками в банку.
   Я взял ее маленькую ручонку и, хлопая по ней, стал приговаривать:
   – Вот тебе, вот тебе за это.
   Дочка захныкала, и в это самое время на мою руку вначале упал, а затем вцепился в нее острыми когтями огромный белый ком. От неожиданности я не мог даже пошевелиться.
   – Не трронь! – услышал я хриплый, гортанный голос. – Не трронь ее! – зловеще прокаркала ворона.
   Я в ужасе уставился на птицу. Собственно, теперь это уже была не птица, а какой-то огромный пуховой шар, с большими, как у человека, глазами, и широким ртом, кончавшимся вместо губ разросшимися вправо и влево костяными пластинками. Чудовище таращило на меня глаза, из которых искрилась хищная злоба. По обе стороны глаз под зарослями мягкого пуха двигались какие-то желваки, как двигаются скулы у взволнованного человека.
   – Не трронь, – повторило чудовище.
   На мгновение мне показалось, что я сошел с ума.
   Затем, оправившись, я тронул птицу второй рукой, пытаясь ее согнать. При этом она так больно вцепилась в мою кисть, что я заныл.
   – Будешь? – спросила она.
   Я отрицательно покачал головой.
   – Ага, ага, моя Светка за меня заступается! Светочка, пусти папу, он больше не будет, – радостно хлопая в ладоши, залепетала дочка.
   Я почувствовал, как когти уродливой птицы разжались, и она, все еще не сводя с меня злых глаз, неуклюже прыгнула на стол и застыла перед моим лицом.
   Заметив, что я не на шутку взволновался, Ира подошла ко мне.
   – Папочка, не сердись, – заговорила она, гладя меня по голове, – она хорошая и умная-преумная.
   – Это ты ее научила говорить? – спросил я, не сводя глаз с белой вороны.
   – Это она научила меня говорить, – произнес урод, и его глаза изобразили что-то вроде человеческой улыбки.
   Мне стало не по себе.
   – Да, это я научила ее говорить все-все! – повторила Ира.
   – А что она еще может делать? – спросил я механически.
   – Она умеет читать книжки и декламировать стихи. Она только летать не умеет. Она прыгает. Правда, Светка?
   – Правда, – ответила ворона.
   – Умная птица, белая, – пропела бабушка. – Не то что те два идола.
   Я рассеянно посмотрел на двух идолов, сидевших на печной задвижке. Нахохлившись, они с любопытством рассматривали все происходящее внизу. Затем я перевел взгляд на белую ворону. Она была круглой как шар. Туловище как-то слилось с головой, из-под него торчали толстые желтоватые лапы.
   Разглядывая диковинную птицу, я медленно растирал расцарапанную до крови руку. Ворона вдруг раскрыла рот и спросила:
   – Больно?
   – Да, больно, а что?
   – Нужно помазать йодом. Нужно позвать доктора.
   – Видишь, какая она умная. Она все знает, – выкликнула Ира, с восхищением любуясь своей воспитанницей.
   – Совсем как живой человек, – промурлыкала бабушка.
   – Черт возьми, она у меня умнее, чем попугай! – воскликнул я.
   – При чем тут попугай? – вдруг возразила ворона. – Попугай только повторяет, но ничего не соображает.
   Как ошпаренный кипятком, я вскочил со стула. В этот момент моя последняя надежда рухнула.
   – А ты разве соображаешь?
   – Конечно, я все соображаю. Я даже знаю, как тебя звать.
   – Вот видишь, какая она, моя Светка. Совсем как взрослая, закричала дочка.
   – Как же меня звать? – нерешительно спросил я.
   – Папа, – ответила ворона очень отчетливо.
   Я остолбенел. Не потому, что она произнесла это слово, а потому, что в нем я усмотрел тревожный и роковой смысл. Ведь это я и никто иной виноват в том, что на свет появилось это уродливое существо.
   Пока я молча смотрел на уродливую птицу, Ирочка достала из своего шкафчика большую книжку с картинками и стала спрашивать:
   – Светка, кто это?
   – Корова.
   – А это?
   – Лошадь.
   – А это?
   – Курица.
   Ворона назвала все, что было изображено на картинках, без ошибки.
   Во второй книжке она прочитала какие-то стихи. Да, именно прочитала по слогам, как читает их моя Ира. К концу вечера между ней и Иркой завязалась оживленная беседа, а я смотрел на них и думал, думал до боли в голове, стараясь себя убедить, что эта белая ворона – не мыслящее существо, а что-нибудь вроде талантливого, пусть даже феноменального, но все же попугая.
   В этот вечер произошло еще одно событие, о котором следует сказать.
   Когда Ирчонок зачем-то выбежала в соседнюю комнату, а я встал из-за стола, чтобы немного успокоиться и привести свои мысли в порядок, в это самое время с печной задвижки сорвались обе старые вороны, набросились на белого урода и стали его клевать.
   Он, совершенно беззащитный, запрыгал по столу и закричал:
   – Спаси меня, спаси, Ирочка! Они меня бьют!
   Я подскочил к столу и изо всех сил ударил одну из черных ворон кулаком.
   Они мгновенно взвились вверх и, шумно покружив по комнате, водворились на свое гнездо.
   – Спасибо, – произнесла белая ворона.
   – Не стоит… – ответил я и почувствовал себя очень глупо.
   Я снова уселся против нее, а она, неуклюже подойдя к краю стола, вдруг скатилась мне прямо на колени.
   – Ты хороший, – произнесла птица.
   Сдерживая дыхание, я слегка ее погладил. Урод потоптался у меня на коленях и плотно прижался к моей груди. Я почувствовал, как быстро и сильно стучит его маленькое сердце. Почему-то у меня в горле появился комок, который я никак не мог проглотить.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация