А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шпионы, простофили и дипломаты" (страница 1)

   РАЛЬФ ДЕ ТОЛЕДАНО
   ШПИОНЫ, ПРОСТОФИЛИ И ДИПЛОМАТЫ

   ПРЕДИСЛОВИЕ

   «Повествование с интересным сюжетом и бойко рассказанное – лучшее средство для распространения исторических знаний, – сказал как-то профессор Алан Невинс. – Без жизни нет правды истории, а без воображения нет жизни».
   В этом смысле «Шпионы, простофили и дипломаты» – это история. Но это также и манифест совести. Это документальное изложение той точки зрения, которую безжалостно душили в американских кругах. Это еще одно подтверждение той забытой истины, что человеческие идеалы и воззрения – закостеневший монолит, но что история человечества – вещь живая и постоянно меняющаяся, и потому писатель, журналист он или профессор, получив доступ к новым материалам, должен либо игнорировать ранее неизвестные ему факты, либо менять свою точку зрения.
   Тридцать лет фальсификации, когда думалось одно, а говорилось другое, извратили мышление западного мира, его представления о том, в чем корень зла нашего времени. Два десятилетия однопартийной гегемонии в Соединенных Штатах создали целую школу апологетов – привилегированную группу «официальных» хроникеров и историков, захвативших все места на рынке идей и всячески препятствовавших свободной торговле. Даже самые солидные, предельно документированные научные работы отбрасывались в сторону, если шли вразрез с гладкими, давно обкатанными суждениями придворных фаворитов.
   Книга «Шпионы, простофили и дипломаты» была написана как попытка перепроверить, переоценить и заново изложить одну из самых жизненно важных глав современной истории: причины и механизмы самоубийственной американской политики на Дальнем Востоке. И время как никогда благоприятно для этого. Под давлением комиссий конгресса и современных исследователей, правительство, пусть неохотно, но начало публиковать важные документы, сокрушительные для прежних представлений. В свете новых материалов сегодняшние гипотезы разрушают вчерашние «официальные» постулаты, готовя им участь ошибочных концепций, выброшенных на свалку истории.
   Когда это предисловие уже было написано, Объединенные Нации и Совет Безопасности одобрили китайско-советский договор от 1945 года, навязанный Чай Кайши после Ялты, продемонстрировав еще раз неизменное пренебрежение к насилию, чинимому русскими над Маньчжурией, и той военной помощи, которую Россия оказывала китайским коммунистам. Более пяти лет, однако, прикормленные властями историки и влиятельные политики Америки крикливо отвергали эту очевидную истину и нападали на тех, кто пытался ее излагать.
   Новые факты по-новому высвечивают старые. И с помощью новых и/или игнорировавшихся ранее документов, в книге «Шпионы, простофили и дипломаты» делается попытка показать, как в области дальневосточной политики и дипломатии Соединенные Штаты были введены в заблуждение и обмануты, как догматическая наивность вкупе с неприкрытой двуличностью дважды за последние двенадцать лет втягивала народ в вооруженные конфликты на Дальнем Востоке. Но то, что мы послушно следовали губительным советам, – это всем известно. Но то, что некоторые люди именно это и планировали, – становится все яснее. Однако факт обмана – и самообмана – этого повального увлечения нашего времени однажды дойдет до сознания американцев. И то, что самая крупная и свободная пресса в мире проглядела эту историю, и делает эту книгу нужной, если не настоятельной.
   Тот, кто пишет о современной истории, имеет дело не со скелетами в шкафу, а с героями во плоти и крови. И потому пишущий должен так обращаться со своими героями, как если бы они были живыми людьми, и аккуратно насаживать их на острие хроники событий. Небрежность в характеристиках героев часто приводит к неприятной переписке, а иногда и к чему похуже. И потому, приступая к изложению этого повествования, я поставил своей целью следовать духу «Закона о доброкачественности пищи и лекарств». Я тщательно отделял овец от «красных» козлищ и аккуратно метил каждую. Потому что до сих пор не придумано слово для описания драматических персонажей нашей несчастной эпохи, и они прошли через эти страницы без какого-либо ярлыка. Я старался не останавливаться на мотивах и иметь дело с поступками, которые оказали воздействие на ход современной истории.
   В политике, как и на войне, учитывается поступок, а не мотив. Поскольку мотив важен в выборе наказания, а не в оценке последствий ошибки. Возможно, что некоторые из тех, кто защищал коммунистов и внутри, и вне правительства, как это следует из моего повествования, делали это по причинам, заслуживающим уважения. Пусть будет так. Но я не испытываю ничего, кроме гнева и презрения, думая об этой так называемой «новой стратегии» либерализма, которая всячески защищает мотив, закрывая глаза на совершенный поступок, пусть даже и подтвержденный свидетельскими показаниями. Задача этой книги – описать подобные действия. А уже потом у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить мотивы.
   Знаменитого комика Гручо Маркса однажды спросили:
   – Где вы живете?
   – Я переехал, – ответил он. В этом диалоге отражена суть подхода госсекретаря Ачесона ко всем вопросам, связанным с вопиющим, разрушительным курсом американской внешней политики. Как действие такая политика неплохо смотрелась бы на сцене Палас-театра. Но на сцене истории она перестает быть смешной. «Шпионы, простофили и дипломаты» и есть попытка честно и откровенно ответить на эти вопросы и вместо Дина Ачесона, и вместо Госдепартамента, и вместо всех остальных стратегов поражения.
   Возможно, что все это – ненужные объяснения. Книга говорит сама за себя. Но что решительно необходимо – это указать источники, из которых я черпал свои аргументы. Вот некоторые из них. Важнейшие из них – признание Рихарда Зорге, документ объемом в 30 000 слов; выдержки из показаний и заявлений Ходзуми Одзаки и других участников аппарата Зорге; протоколы суда над членами аппарата, которые были переведены с японского персоналом разведки дальневосточного командования Соединенных Штатов в Токио; переписка с Институтом тихоокеанских отношений (IPR); стенограммы слушаний сенатского комитета по международной безопасности; стенограммы и вещественные доказательства из так называемых слушаний Макартура; аффедевиты коммунистов[1], а также документы, которые у меня имеются, и различные воспоминания.
   Были и другие источники: донесения разведки «Шпионская группа Зорге», опубликованные министерством обороны в 1949 году; мой собственный обширный архив, касающийся коммунистической деятельности и главных направлений политики коммунистов; доклады различных комитетов Конгресса; статьи и вырезки из газет, а также библиотека Нового/Справедливого Курса по-американски[2].
   Эти предварительные замечания будут неполными без слов признательности бригадному генералу Боннеру Феллерсу, щедро делившемуся со мной бесценными материалами; Роберту Моррису, консультанту подкомитета Маккаррана за материалы по расследованию деятельности Института тихоокеанских отношений; д-ру Карлу Витфогелю, который предлагал, но не навязывал высококвалифицированные советы; а также Норе де Толедано, с юмором и пониманием относившейся к мукам творчества и писательской раздражительности. Этим людям, а также всем остальным, кто ободрял меня на протяжении всего пути, моя огромная благодарность.

   ГЛАВА 1
   ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ – ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ…

   Сидя в камере смертников, человек не может не думать о виселице, но при этом не верит, однако, в ее существование. Да, он допускает, что близок час его смерти, но не верит в самое смерть. При мысли об исчезновении и распаде сосет под ложечкой. Осужденный человек живет в подвешенном состоянии, он только думает. И мысли приходят разные – в зависимости от его натуры и состояния души. Меряя шагами тесную камеру или уставясь взором на холодное небо, он не устает вопрошать себя: «Где я ошибся? Когда сделал неверный шаг?» И для него эти вопросы куда более значимы, нежели вопрос: «Неужели я умру?»
   В мрачном ряду камер токийской тюрьмы Сугамо, где японская империя изолировала людей надежней, чем на кладбище, Рихард Зорге и Ходзуми Одзаки пытались изложить истории своих жизней, ожидая в любую минуту того стука в дверь, что возвестит о наступлении их последнего часа. Шел 1944 год, ноябрь месяц. Страна, против которой один шпионил, а другой – предал, по-прежнему сражалась против Англии и Соединенных Штатов, но уже неумолимо шла к поражению, которое в конечном итоге свершилось после взрыва над Хиросимой и было официально оформлено генералом Макартуром на палубе американского военного корабля.
   Но ни Зорге, ни Одзаки не знали этого. Вышколенная охрана тюрьмы Сугамо извещала их лишь о победах и триумфах жестокого и расчетливого японского империализма. Но для Зорге эти успехи слишком мало значили, чтобы затронуть его чувства. Все эти схватки капиталистических сил означают лишь борьбу за временную гегемонию до величайшего и окончательного триумфа советской власти на всем земном шаре. Могучий интеллект, способный классифицировать любые факты и разложить все сущее по полочкам с помощью своего кредо – ленинской диалектики, Зорге поставил перед собой задачу детально проследить события своей жизни, работы и достижений. И это неофициальное жизнеописание он изложил на бумаге, настойчиво поощряемый своими тюремщиками-японцами.
   Не было особого смысла в этом признании. Поскольку хоть в документе объемом в 32 тысячи слов и была подробнейшим образом изложена вся его шпионская деятельность в Китае и Японии, по своему характеру это скорее было своего рода послание японским язычникам, объясняющее им все величие и целеустремленность советского метода. В нем не было никаких секретов, еще не известных японской тайной полиции. Там же, где дело касалось самого Зорге, человека и коммуниста, исповедь его скорее смахивала на послание, адресованное его хозяевам в Кремле. Видите, казалось, говорил Зорге, хоть я и совершил тяжкий грех, позволив врагу схватить себя, я по-прежнему остаюсь твердым ленинцем. Последние слова этого документа – признание своей юношеской идеологической ошибки в оценке взглядов немецкой революционерки Розы Люксембург.
   Зорге гордился своим коммунистическим прошлым. Он перешел на орбиту марксизма как молодой солдат, сознательный и добросовестный, полностью отдающий себе отчет в своей деятельности. Он хорошо послужил Сталину, выполнив одну из невероятно трудных миссий в истории шпионажа, когда, выступая как доверенное лицо агентов гестапо, этот советский шпион сумел проникнуть на самые важные совещания в германском посольстве в Токио и дошел в своей игре до немыслимых высот, помогая, например, нацистским «друзьям» и японским «союзникам» готовить проект антикоминтерновского пакта. Через своего агента Одзаки он узнал один из самых охраняемых военных секретов Японии – о времени и месте готовящегося нападения на США – о Пёрл-Харборе. И, узнав, передал эту информацию в Москву за месяц до того дня, когда японские самолеты по сути уничтожили американский Тихоокеанский флот. Этот небольшой эпизод в его разведывательной деятельности практически изменил ход мировой истории: сибирские войска отправились на германский фронт.
   Благодаря своей интуиции, неплохо уживавшейся с железной логикой, Зорге знал, что его работа на Дальнем Востоке по-прежнему будет иметь огромное значение для воюющих коммунистических армий. Его агенты – Агнес Смедли и Гюнтер Штайн – не покладая рук работали над созданием такой атмосферы в умонастроениях, когда стало бы возможным преодолеть присущие американской политике своекорыстие и эгоизм и в конечном итоге обеспечить зловещую победу китайских коммунистов в послевоенные годы. Путь от камеры Зорге до Белой Книги Государственного департамента[3] оказался долгим и мучительным, но несокрушимая логика Зорге помогла ему мысленно пройти этот путь.
   Возможно, что временами сожаления и вспыхивали в уме Зорге – умирать никому неохота, но сожаления эти носили скорее чувственный, плотский характер. Ибо на протяжении всей своей взрослой жизни он неистово пил и без особых раздумий вступал в многочисленные внебрачные связи. Так, выборочная проверка, проведенная японской тайной полицией сразу после ареста Зорге, принесла улов в виде имен более тридцати женщин, прошедших через его постель на протяжении токийских лет. Среди них были и любовницы-гетеры из коммунистического подполья, и жены и любовницы его коллег-шпионов, и даже жены обитателей германского посольства – то есть людей, малейшее подозрение со стороны которых могло в любой момент уничтожить Зорге. Но и спиртное, способное спровоцировать политическую неосторожность и неблагоразумие, и секс были заранее рассчитанным риском его существования, мерой его темперамента и самонадеянности. И нередко в постели или за бутылкой закаленный и мужественный большевик вдруг исчезал и на его месте оказывался разнузданный тевтон.
   Ходзуми Одзаки был совершенно другим человеком. Он пришел к коммунизму из верхов общества, ведомый чувством вины, обыкновенной сентиментальностью и, в очень большой степени, нерассуждающим, беспечным идеализмом. Последовавший вскоре переход к шпионажу произошел совершенно безболезненно, после того как Агнес Смедли удалось убедить его, что в жизни «нужно заниматься чем-то по-настоящему важным». Ходзуми был уверен, что его встреча с Агнес и решение «последовать по узкой дорожке» было «предопределено свыше». Он был захвачен, очарован коммунистическими лозунгами и призывами и попался в ловушку надежд на грядущие тучные зеленые пастбища для всего человечества. Но оказавшись рабом тех средств, которые ему пришлось применить для достижения этой цели, он испытал, наконец, угрызения совести. Ибо прекрасно сознавал, что с точки зрения морали и нравственности его преступление куда тяжелее, нежели вина Зорге: ведь он, Одзаки, предал собственную страну. Предал, имея жену, которую любил, и ребенка.
   Одзаки, как и Зорге, тоже писал воспоминания, но не в форме диалектического описания своих деяний и подвигов. Нет, вместо этого он выдал пространные, эмоциональные письма к жене и апологию для японского суда, в которой делал попытку проследить весь ход своего духовного падения и с печалью признавал справедливость грядущего исчезновения. Написанные по всем правилам японского цветистого слога, письма к жене позднее были опубликованы и их название отражает ту двойственность, что свойственна японскому характеру: «Любовь подобна падающей звезде». А вот апология, где изложены мысли человека, жизнь которого приняла дурной оборот и который знал, что он проживет еще достаточно, чтобы успеть пожалеть об этом, так и лежит где-то похороненной в архивах токийского суда.
   «Сейчас я ожидаю окончательного приговора, – писал он на заключительных страницах. – Я достаточно хорошо осведомлен о важности законов, которые я нарушил… Выйти на улицу, жить среди друзей, даже после того, как пройдет много лет, уже невозможно и с точки зрения моей совести, и с точки зрения моих возможностей и сил… Я счастлив при мысли, что родился и умру в этой, моей, стране… Я заканчиваю писать в камере токийской тюрьмы в час, когда тучи низко висят над землей, предупреждая о надвигающейся буре».
   Но прежде чем обрести спокойствие и ясность, Одзаки прошел через муки сомнений и темную ночь разрушенных убеждений. «Окруженный справедливостью и милосердием, добротой и любовью… я почувствовал, что я что-то упустил, не обратил внимания на серьезную ошибку в обосновании своих поступков. Поначалу сама мысль о такой возможности была мучительна… Я виновато чувствовал, что утратил веру». Но он отринул от себя эту вину, потому что был таким же «стопроцентным» большевиком, как, скажем, и Фредерик Филд, хотя в свое время он принял «Большую Восточно-Азиатскую войну» как патриотическую. Но что характерно, он никогда по-настоящему не сознавал ни политического, ни нравственного значения своих преступлений.
   Внезапное изменение его отношения к коммунизму было сугубо эмоциональным и личным. «Моя любовь к семье вновь проявила себя, как неожиданно мощная сила… Поначалу читать письма жены было для меня так болезненно, что я не мог даже взглянуть на фотографию моего ребенка. Иногда я рыдал, а иногда обида переполняла меня, и я думал, насколько все было бы проще, не будь у меня семьи… Профессиональные революционеры не должны иметь семьи… Мысли о будущем моего отца, о котором я обычно так мало думал, также угнетающе действовали на меня… Я рисовал его образ в своем воображении – вот он стоит ко мне спиной, склонившись с тревогой и печалью».
   Одзаки переполняло чувство благодарности, поскольку после его ареста жена и дочь не были побиты камнями. «Учитель, на попечении которого находился класс моей дочери, специально нанес визит ко мне домой, – писал он, – чтобы сказать жене, что дочь может посещать школу, как и прежде».
   Он даже сумел написать нечто почти безмятежное: «Я не трус, и я не боюсь смерти».
   В сентябре 1943 года Токийским окружным судом Зорге и Одзаки были приговорены к смерти. В разгар войны им была предоставлена возможность воспользоваться для защиты гражданским законодательством и обжаловать обвинение в шпионаже в Верховном суде Японии. Аргументы их защиты были типичными, и многими из них шесть лет спустя воспользовались некоторые из самых искусных сподвижников Элджера Хисса. Они-де не совершили ничего противозаконного, утверждали в качестве оправдания Зорге и Одзаки. Они не применяли силу для сбора информации, и те сведения, которые они передавали в Москву, не были добыты в результате каких-то тайных разведывательных операций, но представляли из себя факты, доступные любому интеллигентному человеку.
   Апелляция Зорге в Верховный Суд представляла из себя, в некотором роде, классическое коммунистическое оправдание:
...
   «Японские законы – субъект для толкований, и толковать их можно либо широко, либо буквально. И хотя утечка информации может, строго говоря, быть наказуема законом, в практике японской судебной системы вопросы хранения секретов не являются подсудными… Я полагаю, что в обвинительном заключении было уделено недостаточно внимания нашей деятельности и природе собираемой нами информации. Данные, которые получал (один из моих агентов), не являлись ни секретными, ни важными. Он приносил мне лишь те новости, которые были хорошо известны любому корреспонденту-международнику… То, что можно было бы назвать информацией политического характера, добывалось Одзаки и мною.
   Я получал информацию в германском посольстве, но и здесь я также считаю, что лишь малую ее часть можно было бы отнести к разряду госсекретов. Ее давали мне добровольно, и, добывая ее, я не прибегал ни к какой стратегии, за которую меня следовало бы наказать. Я не пользовался ни ложью, ни силой… Я очень доверял той информации, которая предназначалась… для использования в германском генеральном штабе, и я убежден, что японское правительство, сообщая какие-то сведения германскому посольству, учитывало возможность утечки… Даже та информация, которую Одзаки считал важной и секретной, уже таковой не являлась, потому что он получал ее опосредованно, лишь после того, как она покинула секретный источник».
   Японский суд действовал достаточно сдержанно. Все второстепенные участники заговора были приговорены к различным срокам тюремного заключения, Зорге и Одзаки – к смерти. В январе 1944 года Верховный Суд утвердил приговор Зорге, а в апреле – Одзаки. Но никто не знал, в какой именно день приговор будет приведен в исполнение.
   В последовавшие за этим месяцы оба попеременно допрашивались военными и полицейскими властями, пытавшимися нащупать все нити их разветвленного заговора. Одзаки давал показания свободно и без сожаления. Зорге же по-прежнему вел себя осторожно и сдержанно. Но хвалился, что Сталин непременно придет ему на помощь – уж слишком ценный он человек для 4-го Управления Красной армии (разведка), чтобы им можно было так легко пожертвовать. СССР и Япония непременно придут к какому-то соглашению на его счет.
   Утром 7 ноября 1944 года, как раз в тот момент, когда Одзаки закончил очередное письмо к жене, начальник тюрьмы Сугамо вошел к нему в камеру. Одзаки знал, что это – приглашение на виселицу. Он достал приготовленную для этого случая чистую одежду и переоделся. Начальник тюрьмы церемонно спросил его имя, возраст и местожительство, чтобы официально удостовериться, что Одзаки именно тот, кто приговорен к смерти. Потом через тюремный двор осужденного провели из камеры смертников в небольшую бетонную камеру, предназначенную для исполнения смертных приговоров. В прихожей этого строения находился большой золоченый алтарь Будды, освещенный мерцающим светом тонких восковых свечей.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация