А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Стоп-кран" (страница 1)

   Сергей Абрамов



   Стоп-кран

   Паровоз закричал нечеловеческим голосом. То есть не паровоз, конечно, никакой, а тепловоз или электровоз, Ким не видел, что там впереди прицеплено, Ким увидел только, как качнулись вагоны туда-сюда, как брякнули они своими литаврами, как зацокали копытами по рельсам, по стыкам, а тетка на площадке последнего вагона выбросила вперед руку с желтым скрученным флажком: мол, привет всем горячий.
   А вот фиг вам, а не привет, подумал Ким на бегу, на лету, в мощном тройном прыжке, с приземлением на той самой площадочке – прямиком в жаркие суконные объятия строгой тетки с флажком. Чтобы она обрадовалась сюрпризу мужского пола – так нет. Напротив – заорала столь же нечеловеческим голосом, что и паровоз:
   – Куда лезешь, гад полоумный, металлист хренов, ноги бы тебе повыдергивать, поезд-то идет уже, не видишь, что ли? – и всю эту тираду – выкатывая круглые глаза, норовя врезать гостю по кумполу желтым флажком на крепком деревянном древке.
   – Статья двести вторая ука эрэсэфэсэр, – надменно, но быстро сказал Ким, отстраняясь, избегая удара.
   – Чего? – не поняла тетка.
   – Нанесение тяжких телесных повреждений. Три года с полной конфискацией, понятно? – И, сменив надменный тон на вполне доверительный, спросил шепоточком: – Возьмете в дорогу бедного студента? Позарез надо… – и показал, как позарез, по горлу ребром ладони скользнул плюс глянул на ладонь для убедительности: нет ли свежей крови?..
   Крови не было, но тетка прониклась.
   – Куда ехать-то, студент? – спросила.
   – Куда?.. – надолго задумался Ким, глядя в открытую вагонную дверь, за коей проплывал не то Курский, не то Казанский, а может, и вовсе Киевский вокзал. – Куда?.. – повторил он, не зная, что и ответить, потому что и впрямь не знал, куда порулил из первопрестольной в полдень среди июня, какого лешего он сорвался с места, бросил несделанные дела, недолюбленных девиц, от практики институтской не отмотался, матери телеграмму не отбил… А-а, вот: может, к матери?.. Не-ет, не к ней, мать Кима только в августе ждет… Видать, сняла его с места подспудная черная силища, тайная могучая тяга, просто именуемая в народе шилом в одном месте.
   Поэт-современник когда-то афоризмом разродился: мол, никогда не наскучит езда в Незнаемое, мол, днем и ночью идут поезда в Незнаемое. Вот вам и адрес, вот вам и пункт назначения. Хотите – районный центр, хотите – поселок городского типа.
   Но Ким не стал травмировать тетку поэзией, Ким ответил уклончиво, но для слуха привычно:
   – Куда глаза глядят…
   Как и ожидалось, тетку ответ удовлетворил, она сунула ненужный флажок в кобуру, захлопнула вагонную дверь, с лязгом отрезав от Кима прошлый мир. Сказала:
   – Ладно уж, возьму… Пойдем, посидишь у меня. Я пока билеты соберу.
   Тут бы Киму и спросить естественно: а куда глаза глядят? В смысле: в какую такую даль, простите за высокий штиль, направил свои дальнобойные фары помянутый выше локомотив? До каких станций купили билеты теткины вагонные подопечные?.. Но спросить так – значит признать себя как раз гадом полоумным – смотри первый теткин монолог! – которому не в культурном поезде ехать, а смирно лежать на узкой койке в больнице имени доктора Ганушкина. Какому здоровому такое помстится: поутру покидать в сумку близлежащие носильные вещи, нырнуть в метро, всплыть у неведомого вокзала, сигануть в первый отъезжающий поезд: куда отъезжающий, зачем отъезжающий?..
   Понятно: Ким промолчал. Всему свое время. Тетка пойдет с билетной сумой по вагону, а он, Ким, изучит маршрут, традиционно висящий под стеклом в коридоре. И все станет ясно, хотя вредное шило в известном месте никакой ясности от Кима не требовало: прыгнул невесть куда, едешь туда же – вот по логике и сойди глухой ночью в темноту и неизвестность…
   Тетка провела Кима в казенное купе, усадила на диван напротив хитрого пульта с тумблерами, наказала:
   – Сиди тихо. Я – щас…
   И ушла. А Ким посидел-посидел, да и пошел-таки глянуть на маршрутный лист. Но – увы: под стеклом на стенке напротив красного рычага стоп-крана висела цветная фотография Красной площади и никаким маршрутом даже не пахло. Не судьба, довольно подумал Ким. Вернулся в теткино купе, зафутболил сумку с одеждой под полку, уставился в грязное окно. А там уже пригородом бежали буйные огороды, обширные картофельные поля, утлые домики под шиферными крышами – милое стандартное Подмосковье, родное до неузнаванья.
   – Чай пить будешь? – спросила тетка, возникнув в двери. Не дожидаясь ответа, похватала стаканы в битых подстаканниках, ложками зазвенела. – Что, студент, денег совсем нету?
   – Ну, разве трёшка, – легко припомнил Ким.
   – И как же ты с трёшкой в такую даль?
   В какую даль, подумал Ким? А вслух сказал:
   – Добрые люди на что?
   – Чтой-то мало я их встречала. Они, добрые, то полотенец сопрут, то за чай не заплотят, а то все купе заблюют, нелюди… – бухнула в сердцах стаканы на стол: – Пей, парень, я-то добрая пока. Булку с колбасой станешь?
   – Стану.
   – Колбаса московская, хорошая, по два девяносто. Я три батона взяла…
   Ким следил голодным глазом за пухлыми теткиными пальцами, которые крепко нож держали, крепко батон к столу прижимали, крепко ухватывали крахмальные колбасные ломти. – Дорога долгая… – положила на салфетку перед Кимом толстый хлебный кус с хорошей московской: – Ты ешь, ешь. Скоро напарницу разбужу – вот и поспать ляжешь, вот и запру тебя в купе – никто не словит, – мелко засмеялась: – Ах, дура-то! Кому ж здесь ловить? Поезд-то специальный.
   – Это как?
   Час от часу не легче: что за специальный поезд подвернулся Киму? Никак – литерный, никак – особого назначения?
   – Литерный. Особого назначения, – таинственно понизив голос, сказала тетка. И ускользнула от наскучившего казенного разговора – к простому, к домашнему: – Да звать тебя как, студент?
   – Кимом.
   – Кореец, что ли?
   – Русский, тетенька, русский. Папанька в честь деда назвал. Расшифровывается: Коммунистический интернационал молодежи, по-нынешнему – комсомол.
   – Бывает, – сочувственно сказала тетка. – А меня – Настасьей Петровной. Будем знакомы.
   Самое время сделать маленькое отступление.
   Ким принадлежал к неформальному сообществу людей, живущих непланово, с высокой колокольни плюющих на строгие расписания занятий, тренировок, свиданий, дней, ночей, недель, жизни, наконец. Людей, могущих сняться с обжитого гнезда, не высидев запланированного птенца, и улететь на юг или на север, где никто тебе не нужен и никто тебя не ждет, а здесь, в гнезде, ты как раз всем нужен, черт-те сколько народу ждет тебя сегодня, завтра, через три дня, а ты их всех чохом – побоку. Нехорошо.
   Такие люди, казалось бы, срывают громадье наших планов, и если в песне придуманная сказка до сих пор не стала обещанной былью, то это – из-за них. Вечно и всюду вносят они сумятицу, непорядок, разлаживают налаженное, посторонним винтиком влезают в чужой крепко смазанный механизм, выпадая, естественно, из своего собственного. Который, замечу, отлично без них крутится…
   Но кстати. Кому не знаком милый технический парадокс? Чините вы, к примеру, часы-будильник, все разобрали, все смазали, снова собрали, ан – лишняя гаечка, лишний шпенечек, лишняя пружинка… Куда их? А некуда вроде, да и зачем? Работают часы, тикают, будят. И вы успокаиваетесь. И только время от времени гвоздит вас подлая мысль: а вдруг с этим шпенечком, с этой гаечкой, с этой пружинкой они лучше работали бы, громче тикали, вернее будили?..
   И сколько же таких незавинченных винтиков, незакрученных гаечек, пружинок без места раскидано по державе нашей обильной! Вставить бы их куда следует – вдруг все у нас лучше закрутится?..
   Еще кстати. Кто, скажите, точно знает, где какому винтику точное место? Только Мастер. А где его взять, коли научный атеизм всерьез убедил нас, что никаких Мастеров в природе не существует? Что лишь Человек проходит, как хозяин необъятной Родины своей. Стало быть, некому подтвердить, как некому и опровергнуть, что винтик-Ким – из описываемого поезда винтик. В данное время из данного литерного поезда особого назначения. Вставили его таки. Некий Мастер вынул его из ладного институтского механизма и вставил в гремящий железнодорожный. И все здесь сейчас так закрутится, так засвистит-загрохочет, что только держись!..
   Красиво про винтики придумано! Одно огорчает: не сегодня, не здесь, и, увы, не только придумано. Увы, три с лишним десятилетия Некий Мастер отвертки из рук не выпускал: вывинчивал – завинчивал, вывинчивал – завинчивал…
   Ким бутерброд доел, чаем залил, заморил червяка благодаря доброй Настасье Петровне. Сама она сидела рядом на полке и тасовала билеты в кармашках сумки-раскладушки, раскладывала служебный пасьянс, что-то бубня неслышно, что-то ворча сердито.
   – Не сходится? – спросил Ким.
   – С чего бы это? – обрела внятность проводница. – У меня купейный, все чин-чином. Это в плацкартном или того хуже – общем глаз да глаз нужен…
   Что-то все ж не сходилось: не в пасьянсе у Настасьи Петровны – у Кима в уме.
   – Это как понимать? – полегоньку, подспудно двигался он к цели. – В поезде особого назначения – общие вагоны?! А как насчет теплушек? Сорок человек, восемь лошадей…
   – Теплушек нет, – не приняла шутки Настасья Петровна, – не война. И общих не цепляли, не видела. Я вообще по составу не ходила. Бригадир пришел, сказал: сиди, не рыпайся. А чего рыпаться: своих дел хватает.
   – Секретный, что ли, состав?
   – Не знаю. Тебе-то что? Состав не секретный, зато ты в секрете, поскольку заяц. Я о тебе знаю и Таньке скажем, и все. Понял?
   – Понял. А Танька – это кто?
   – Ну, я это, – сказала Танька.
   Она стояла на пороге купе – молодая, смазливая, кругленькая тут и там, опухшая от сна, патлатая и злая.
   – Ты кого это подцепила, Настасья? – сварливо сказала злая Танька. – Тебе что, прошлого выговорешника мало, другого заждалась?
   – Да это ж студент, Танька, – укоризненно объяснила Настасья Петровна.
   – А хоть бы и так, ты на его рожу посмотри!
   – А чем тебе его рожа не люба?
   Тон разговора повышался, как в «тяжелом металле» – по октавам.
   – Что рожа, что рожа? Он же хипарь, металлист, он же зарежет и скажет, что так и было!
   Ким счел нужным вмешаться в живое обсуждение собственной подозрительной внешности. Вмешаться можно было только ором. Что Ким и сделал.
   – А ну, цыц! – заорал он, конечно же, на тональность выше предыдущей реплики.
   Поскольку поезд спешно отходил в Незнаемое и Ким еле-еле поспел на него, то и нам некогда было описать его. Кима, а не поезд. Напомним лишь, что металлистом его обозвала и сама Настасья – когда он сиганул ей в объятия. Возникает вопрос: почему такое однообразие?
   А потому такое однообразие, что ростом и статью Ким удался, что волосы у него были длинные, прямые, схваченные на затылке в хвост узкой черной ленточкой, что правое ухо его, мочку самую, зажала позолоченная серьга-колечко, что одет он, несмотря на жару, в потертую кожанку с самодельными латунными заклепками на широких лацканах, что на темно-синей майке у него под курткой красовался побитый временем офицерский «Георгий», купленный по случаю стипендии у хмурого бомжа в пивной на Пушкинской.
   Отсюда – выводы.
   Итак:
   – А ну, цыц! – заорал он на теток, и те враз притихли. – Пассажиров хотите собрать? – уже спокойно, поскольку настала тишина, поинтересовался Ким. – Сейчас прибегут… Настасья Петровна, где вы ее выкопали, такую сварливую?.. – и, опережая Танькину реплику: – Ты меня не бойся, красавица, я тебя если и поломаю, так только в объятиях. Пойдет?
   – Побежит прям, – менее мрачно сказала злая Танька, – разлетелась я к тебе в объятия, прям падаю… – а между тем вошла в купе, а между тем села рядом с Настасьей, а между тем протянула вполне приятным голосом: – Ох и выспалась я, Настасьюшка, ох спасибо, что не будила… Как тебя хоть зовут, металлист?
   – Ким, – сказал Ким.
   – Кореец, что ли?
   Ким давно привык к «национальному» вопросу, поэтому объяснил вполне терпеливо:
   – Русский. В честь деда. Сокращенно – Коммунистический интернационал молодежи.
   – Хорошее имя, – все поняла Танька. – Политически выдержанное. Правда, из нафталина, но зато о ним – только в светлое будущее. Без остановок.
   – Да я туда не спешу. Мне и здесь нормально.
   – А чего ж на наш поезд сел?
   – Он что, в светлое будущее намылился?
   – Куда ж еще?.. Особым назначением, улица ему – самая зеленая… – потянулась всем телом, грудь напрягла, выпятила – мол, вон она я, лапочка какая… – Чайку бы я попила, а работать – ну совсем неохота…
   – Балаболка, – незло сказала Настасья Петровна, плеснула Таньке заварки в чистый стакан. – Кипятку сама налей.
   Та вздохнула тяжко, но встала – пошла к титану, А Ким скоренько спросил:
   – Настасья Петровна, я ж говорил: я ведь и не взглянул, куда поезд… А куда поезд?
   Настасья без улыбки смотрела на Кима.
   – Русским же языком сказано: в светлое будущее.
   – Это как это понимать? – обиженно и не без раздражения спросил Ким. Похоже: издеваются над ним бабы. Похоже: за дурачка держат.
   А Настасья Петровна сложных переживаний студента попросту не заметила, сказала скучно:
   – Станция такая есть. Новая. Туда сейчас ветку тянут: стройка века. Как дотянут, так и доедем. Литером.
   Во-от оно что, понял Ким, название это, географический пункт, а вовсе не издевательство.
   А почему бы и нет? Существуют же терявшие имя Набережные Челны. Существует уютный Ерофей Павлович. Существует неприличная аббревиатура Кемь… А сколько ж после семнадцатого года появилось новых названий, ни на что привычное не похожих, всяких там Индустриальных Побед или Кооперативных Рубежей, всяких там Больших Вагранок или Нью-Терриконов!.. Светлое Будущее на их фоне – прямо-таки поэма по благозвучию…
   И уж Киму-то издеваться над мудреным имечком – грешно: о своем собственном помнить надо…
   Другое дело, что не слышал он о такой стройке века: стальная магистраль «Москва – Светлое Будущее», в газетах о ней не читал, на институтских собраниях бурно не обсуждал. Ну и что с того? У нас строек века – как собак нерезаных. От БАМа до районного детсадика. В том смысле, что любая век тянется…
   – А она далеко? – только и спросил Настасью.
   – Далеко, – сказала она. – Отсюда не видно.
   – В Сибири, что ли?
   – Чего ты к женщине прицепился? – влезла в разговор Танька, вернувшаяся в купе. – Ну, не знает она. И никто не знает.
   – Почему?
   – Бригаду в состав экстренно собрали, без предупреждения. Кто не в рейсе, того и цапали. Я, например, с ночи. Приехала, а мне – сюрприз.
   – А пассажиры? – Ким гнул свою линию.
   – Что пассажиры?
   – Они знают, куда едут?
   – Может, и знают. А может, и нет. Спроси.
   – Спрошу, – кивнул Ким. – Сейчас пойду и спрошу… – его пытливость границ, похоже, не ведала.
   – Иди-иди, шнурки только погладь, – опять обозлилась Танька, да и Настасья Петровна с легким осуждением на Кима глянула: мол, скромнее надо быть, коли серьгу нацепил.
   Ким был мальчик неглупый, сообразил, что своими пионерски наивными вопросами создал в женском ранимом обществе нервозную обстановку, грозящую последствиями. Последствий Ким не хотел, поскольку целиком зависел от милых дам – как в смысле ночлега, так и в смысле питания: про трешку он не соврал, столько и было у него в кармане джинсов, сами понимаете – особо не разгуляешься, надо и честь знать.
   – Сюда бы гитару, – вспомнив о чести, тактично перевел он тему, как стрелку перевел – если использовать желдортерминологию, – сыграл бы я вам и спел. Хотите – из Розенбаума, хотите – что-нибудь из «металла»…
   – Ой, а где ж ее взять? – встрепенулась Танька.
   И Настасья Петровна равнодушной не осталась.
   – У Верки нет? Я ее видела перед посадкой, в девятом она, кажется…
   – Я сбегаю!
   Но чувство долга у Настасьи Петровны было сильнее, чем чувство прекрасного. Таньку она осадила коротко:
   – Сначала чаем пассажиров обеспечим, а потом и музыку можно.
   Вот и предлог, решил Ким, вот и повод. Встал, звякнул «Георгием».
   – Я схожу, – заявил. – В девятом, говорите? У Верки?
   – Только возвращайся, – уже ревниво сказала Танька. – Ты у Верки не сиди, не сиди. Если хочет, пусть сама сюда идет.
   – Ясное дело, – подтвердил Ким, уже будучи в низком старте, уже срываясь с колодок. – Верка для нас – средство, «металл» – цель…
   И с этими непонятными словами унесся по вагону, оставив двум приютившим его женщинам сладкие надежды и свою спортивную сумку как гарантию вышеупомянутых надежд.
   Окно в коридоре было открыто. Ким высунулся, хлебнул горячего ветра, увидел: по длинной лысой насыпи дугой изгибался спецсостав, впереди трудился все-таки тепловоз, гордость отечественного тепловозостроения. Ким насчитал за ним шестнадцать вагонов, включая Настасьин и Танькин, и только на одном имелась надпись – «Ресторан», а все остальные катились инкогнито, без опознавательных маршрутных трафареток, и ни один шпион не смог бы определить конечную цель поезда особого назначения.
   В тамбуре курили.
   Лысый мужик в ковбойке и тренировочных штанах шмалял суровый «Беломор», седой ветеран – весь пиджак в значках победителя многочисленных соцсоревнований, куда там Ким с одиноким «Георгием»! – слюнил «Столичную» сигаретку, сбрасывая пепел в пустую пачку, а парень в белой майке с красной надписью «Вся власть Советам!» пыхтел короткой трубочкой, пускал дым столбом и вещал.
   Вот что он вещал:
   – …ать мне на ихние хлебные лозунги, пусть больше платят за такую паскудную работу, где надбавка за вредность, а то я могу и…
   Это было все, что услыхал Ким с того момента, как открыл тяжелую дверь в тамбур, до той секунды, когда парень оборвал текст и все курящие разом обратили мрачные взоры на пришельца.
   – Привет, – сказал пришелец. – Бог в помощь.
   Ответа не последовало.
   – Далеко путь держите, мужики? – не отставал пришелец.
   – Ты откуда такой дурной взялся? – отбил вопрос седой ветеран.
   – Из Москвы, – довольно точно ответил Ким. – А что?
   – Что-то я тебя не помню при оформлении…
   – Я позже оформлялся, – мгновенно среагировал Ким. – Спецназначением.
   – От неформалов он, – уверенно сказал борец за Советскую власть. – Я слыхал: от них кого-то заявляли…
   – Точно-точно, – подтвердил Ким. – Меня и заявляли.
   – Докатились, блин, – со злостью брякнул лысый, плюнул на «беломорину», затер ее об ладонь и кинул в угол. – Уже, блин, патлатых оформляют, докатились. А может, он «голубой», а? Ты блин, на серьгу посмотри, Фесталыч…
   Ветеран Фесталыч с сомнением смотрел на серьгу.
   Ким размышлял: врезать лысому в челюсть или стерпеть ради конспирации?
   А парень с трубкой веско сказал:
   – Серьга – это положено. Это у них по инструкции.
   Но лысого он не убедил.
   – А я на твою инструкцию то-то и то-то, – довольно подробно объяснил лысый свои действия в отношении неведомой инструкции, шагнул к Киму и замахнулся:
   – Ты куда прешься, ублюдок?
   Сладострастно улыбаясь, Ким легко отбил руку лысого и вторым ударом рубанул его по предплечью. Лысый ойкнул и бухнулся на колени.
   – Эй, парень, не надо, – испуганно сказал Фесталыч. – Ну, ошибся человек. Ты же без пропуска…
   – Ладно, живи… – Ким вышел из стойки, расслабился.
   Лысый вскочил, прижимая руку к груди, баюкая ее: грубовато Ким его, жестковато… Но с другой стороны: хаму – хамово?..
   – Я задал вопрос, – сухо сказал Ким: – Далеко ли путь держите? Как надо отвечать?
   – До конца, – по-прежнему испуганно отрапортовал Фесталыч.
   – Я серьезно, – сказал Ким.
   – А серьезно, блин, такие вопросы не задают, – пробурчал лысый, все еще баюкая руку. – Сел в поезд и – ехай. А мучают вопросы, так не садись… У-у, гад, руку поломал…
   Ким понял, что номер здесь – дохлый, ничего путного он не выяснит. Эти стоят насмерть. То ли по дурости, то ли по ретивости. Будет лезть с вопросами – слетит смутный ореол «оформленного спецназначением». Слетит ореол – отлупят. Он хоть и не слабак, но трое на одного…
   – Береги лапу, лысый, – сказал Ким, – она тебе там пригодится…
   Открыл межвагонную дверь: опять ветром дохнуло, гарью полосы отчуждения, а еще оглушило на миг громом колес, лязганьем, бряканьем, скрежетом, стуком…
   – Стоять! – заорал «За власть Советов!». – Без пропуска нельзя!
   – Стоять! – пробасил металлист-ветеран. – Хода нет!
   – Стоять! – гаркнул лысый, забыв о больной руке. – Поворачивай! После третьего звонка нельзя.
   Он-то, лысый, – краем глаза углядел Ким! – и выхватил из кармана… что?.. не нож ли?.. похоже, что нож… щелкнул… чем?.. пружинным лезвием?.. А кто-то – то ли ветеран, то ли борец за Советы – свистнул за спиной Кима в страшный милицейский свисток, в гордый признак… или призрак?.. державной власти.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация