А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 33)

   50

   Подобное предложение заставляет меня глубоко задуматься, и лишь голоса Луссы и Калиньяка выводят меня из этого состояния.
   – Кое-кто ждет тебя в твоем кабинете, – говорит один.
   – Кто это?
   – Тот, кто обычно ждет тебя в твоем кабинете, – шутит другой, – некто выдающийся и нетерпеливый.
   Одно из последствий воскрешения: приходится возвращаться к своей работе.
   Так что следует подумать, прежде чем...

***
   – Господин Малоссен, здравствуйте!
   Я его сначала не узнал. Странное ощущение: я уже видел этого человека, да, я уже видел его костюм, только вот не помню, чтобы я видел его в этом костюме, нет. Ни его пузатый кожаный портфель, набитый до отказа. Голову даю на отсечение.
   – Голову, верно, ломаете, а? – так и сказал, почти раздавив мне пальцы своим энергичным рукопожатием.
   Великан, весь красный от напряжения, высоченный детина, принарядился, говорит какими-то загадками, веселый:
   – Небось и не думали, что можно так измениться! Не отпирайтесь, это у вас на лице написано.
   Я уклоняюсь от дружеских объятий и поспешно усаживаюсь за свой стол. В укрытие! Прячься!
   Со временем становишься мудрее – смерть тому доказательство.
   – А теперь вы меня узнаете?
   Одним шагом он перемахивает через разделяющий нас ковер, нависает всей своей огромной массой над столом, хватается за подлокотники моего кресла и ставит нас прямо перед собой, на стол, меня и мое кресло, и в самом деле вызывая у меня проблеск воспоминания: мой сумасшедший великан! Черт побери, мой отчаявшийся громила! Тот, что разнес мою каморку! Только теперь он добродушный, как людоед, раздувшийся, как дирижабль, под толстой кожей уже и не угадаешь, где проходит кость. Резиновый великан хохочет так, что, того и гляди, книжки нашей Королевы разлетятся во все стороны. Но куда пропала его хищная волосатость? Откуда в нем эта доброжелательность? И почему его костюм, безупречный, как совесть сутенера, кажется мне таким знакомым?
   – Я пришел сказать вам две вещи, господин Малоссен.
   Смех на этом оборвался.
   – Две вещи.
   Что наглядно показывают два огромных пальца, разгибаемых у меня перед носом.
   – Первое...
   Он открывает портфель, достает оттуда рукопись, которую я ему дал, и бросает ее мне на колени.
   – Прочитал я вашу вещицу: безнадежно, старик, бросайте вы это и чем скорее, тем лучше, иначе вас ждет жестокое разочарование.
   (Браво! Как, однако, легко он справляется с моей работой.)
   – Второе...
   Он положил руки мне на плечи, посмотрел мне прямо в глаза, сделал небольшую паузу и продолжал:
   – Вы слышали о деле Ж. Л. В., господин Малоссен?
   (Что он хочет этим сказать?..)
   – Немного.
   – Этого мало. Меня оно очень заинтересовало. Читали вы хоть один роман Ж. Л. В.?
   («Читали» это не то слово, честно признаться...)
   – Нет, конечно? Я тоже, до событий этих последних дней... Пошловато для таких утонченных умов, как наши: не так ли?
   Он замолчал.
   Замолчал, чтобы дать мне понять, что сейчас будет главное. Можно прервать любую речь, но только не такое молчание.
   – Мы дети, господин Малоссен, вы и я... маленькие дети...
   Последние секунды на размышление. Разминка чемпиона, готового выскочить на ринг.
   – Когда человека убивают во время презентации последнего романа на глазах у бесчисленной толпы, самое малое, что можно сделать в его память, это прочесть упомянутый роман. Я это и сделал, господин Малоссен. Я прочел «Властелина денег» и все понял.
   Я тоже, увы! Я, кажется, тоже начинаю понимать... Этот пожар, что кроется в недомолвках моего великана. Последние пригоршни энтузиазма доводят до предела давление в котле его нервной системы. От этого сердце закипает. Мускулы каменеют, кулаки сжимаются, щеки раскаляются докрасна, и тут я узнаю костюм – это костюм Ж. Л. В., тот самый, что был на мне в тот вечер во Дворце спорта, только на пять-шесть размеров больше, и причесан он, как Ж. Л. В., волосы подстрижены, зачесаны на прямой пробор и прилизаны, словом, гигантский «Конкорд» на недосягаемых высотах своей безупречности! И я знаю, что он мне сейчас скажет; он и в самом деле это говорит: он дает сигнал к смене караула, он – новый Ж. Л. В., он постиг секрет успеха своего предшественника, и он пойдет до конца, претворяя его в жизнь, так что джекпот международного книжного рынка начнет зашкаливать, именно так и не иначе; он будет проповедовать либеральный реализм, он посылает ко всем чертям «эгоцентрический субъективизм отечественной литературы» (sic!), он будет бороться за роман, котирующийся на бирже, и ничто не сможет его остановить, потому что «проявлять волю, господин Малоссен, значит желать того, чего и в самом деле хочешь!».
   И он опускает свой массивный кулак на телефон, который только что зазвонил.
   Сидя в кресле, стоящем на столе, вы можете сдерживать волны сожаления, стремящиеся излиться на отвергнутого автора, это возможно, я сам это делал. Но ураган, поднятый писателем, уверенным в близком успехе... посторонитесь! Никакая сила в мире не помешает крушению всех преград под напором иллюзий – они, в сущности, единственное, что нам нужно. Не вставайте на пути у этого потока, сидите смирно, будьте благоразумны, берегите силы... ждите, пока не наступит снова время для утешения.
   Так я и сделал.
   Я дал моему великану наораться вволю, выкрикивая лозунги либерального реализма. «Единственное достоинство: действовать! Единственный порок: не во всем преуспеть!» Позор на мою голову, он знает наизусть интервью Ж. Л. В.: «Я проиграл несколько сражений, господин Малоссен, но я всегда извлекаю из своих поражений уроки, которые ведут к конечной победе!»
   При каждой реплике расстегивалась очередная пуговица на его жилете, слишком тесном для такого ликования.
   – Писать значит считать, господин Малоссен, с буквой «с», как в слове «сделка» или «капуста»!
   Он сорвал со стены портрет Талейрана-Перигора (ценное недвижимое имущество), поцеловал его взасос и, держа его перед собой в вытянутых руках, сказал:
   – Дорогой князь, мы сколотим огромное, огромное, огромное... состояние!
   Его конкордовские крылья встали дыбом, полы рубашки уже свободно развевались по воздуху.
   – Люди, которые в принципе не читают, обычно выбирают одного автора, господин Малоссен, и этим автором буду я!
   Он плакал от радости. Он опять превратился в дикого зверя, вырванного из привычной среды.
   А я...
   На своем троне...
   Как пристыженный король...
   Мне ничего не оставалось, как присутствовать при этом крушении, которое кое-кому казалось вознесением.

   51

   – Хай цзы мэнь е ань нань мань шуй. (Доброй ночи, дети, спите спокойно.)
   – Маньмань шуйба, Бенжамен. (Ты тоже, Бенжамен.)
   Вот так. Дети ныряют в свои постели после ежевечернего урока китайского. Это была идея Жереми: «Не нужно историй, Бен, лучше научи нас китайскому твоего Луссы». И еще глубокая мысль Клары: «В незнакомом языке – самые интересные истории этого мира». Лингвистический аппетит очень кстати проснулся в нашем бельвильском захолустье как раз с того времени, как лакированные утки стали вытеснять из витрин головы баранов, еще вчера безучастно глядевших на проходящих мимо. Лусса был прав, Бельвиль постепенно становится китайским; Королева Забо не ошиблась, китайцы уже здесь, и благодаря их книгам их души свили себе гнездо в книжной лавке «Дикие степи». Бельвиль – это География в подчинении у Истории: фабрика воспоминаний... И Бенжамен Малоссен, сидя на месте старого Тяня, обучает своих детей трем тонам этой непривычной музыки изгнанников. Дети слушают, повторяют, запоминают. В этот вечер была только одна заминка: Тереза вдруг восстала посреди комнаты. Она не поднялась, а именно восстала, вознеслась, как обелиск, вся прямая, угрожающе пошатнулась на своем невидимом пьедестале, трижды повращала глазами и, обретя наконец равновесие, произнесла тем бесцветным голосом, какой обычно появляется у нее в такие моменты:
   – Дядюшка Тянь просил сказать вам, что он благополучно прибыл на место.
   На что Жереми заметил:
   – Две недели? Долго же он добирался!
   Тереза сказала:
   – Ему надо было повидать кое-кого.
   И заключила:
   – Жанина-Великанша и он всех вас обнимают.

***
   Вот так. Это-Ангел спит, как положено при таком имени. Его будущее надежно, и ночи он тоже не боится: маленькая Верден охраняет его сон, да и Превосходный Джулиус всегда спит у колыбели.

***
   Мы с Жюли закрыли дверь к спящим детям, торопясь уединиться. Как и в предыдущие пятнадцать вечеров, мы с трудом дождались этого момента и вознеслись наконец на райские вершины моего шестого этажа. (Последствие воскрешения.)

***
   – Бань бянь Тянь! – закричал Малыш в первом своем ночном кошмаре.
   «БАНЬ БЯНЬ ТЯНЬ!» – его крик вихрем вылетел во двор дома. «БАНЬ БЯНЬ ТЯНЬ! Женщина несет половину неба!» Вот и догадайся, почему я сразу подумал о Королеве Забо, ловко она прибрала к рукам моего великана («Значит, вы – новый Ж. Л. В.? Пойдемте, расскажете мне поподробнее...»), гигантский цыпленок в пуховом гнездышке Королевы («И у вас есть сюжет? Даже несколько? Десяток! Отлично!»), идут наверх («Нам будет удобнее говорить в моем кабинете...»), в четырех пустых стенах («Кажется, разговор обещает быть долгим!») – выхаживает каждую мечту...
   И, обращаясь ко мне через приоткрытую дверь, говорит:
   – Все, Малоссен, я больше не душу таланты; если бы Гитлер получил свой приз в Риме, он бы никогда не пошел в политику...

***
   Вот так. Жюли тоже уснула. Она – сама теплота. Свернулась калачиком, так и хочется к ней под бочок. Эти изгибы ее тела до того родные, почти мои собственные. Как будто каждый вечер я прячусь в футляр виолончели. И там, на обжигающем бархате ее кожи, с неискушенным сердцем, доставшимся мне от убийцы, я прошептал на ушко Жюли самое прекрасное признание в любви, какое только есть на свете.
   Я сказал:
   – Жюли...
   (...)
   – Жюли, я люблю тебя... точно.

   PS

   Жизнь не роман, я знаю... знаю. Но только романтика делает ее выносимой. Мой друг Динко Стамбак умер, пока я рассказывал эту историю. Он был старым дядюшкой Стожем из племени Малоссенов. На самом же деле он был – сама поэзия, эликсир романтики. Он был улыбающимся смыслом жизни. Стоило жить, чтобы писать. Чтобы описывать его.
   Я хочу, чтобы эти страницы долетели до него: я писал их, с нетерпением ожидая, чтобы он смог их прочесть.

   Д П.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация