А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 31)

   VIII
   ЭТО АНГЕЛ

   – Мы назовем его «Это-Ангел».

   46

   – Перестаньте ходить вокруг да около, Бертольд, вы вычистили мне Малоссена как устрицу!
   Профессор Марти вернулся из Японии, и об этом уже знала вся больница.
   – Единственное, чего вы требовали, Марти, это чтобы его не отключали!
   Бертольд едва поспевал на своих длинных ногах за разъяренным метеором Марти.
   – Я вам устрою, Бертольд... Малоссену будете завидовать!
   Бертольд нисколько в этом не сомневался.
   – Но в чем вы меня обвиняете, черт возьми? Я же его не отключал!
   В коридорах всё и вся застывало на месте, пропуская маленького разгневанного человечка и следующего за ним извиняющегося долговязого.
   – Я обвиняю вас в том, что вы неизлечимы, Бертольд.
   Они мчались к палате Малоссена.
   – Да что такое, я всего лишь отрезал у него маленький кусочек печенки!
   – Знаю, чтобы пришить его желтушному циррознику, который, кстати, умер на следующий же день.
   – Эксперимент по пересадке, Марти. Могло бы получиться.
   – Да он уже был готов, и вы это знали; есть эксперименты, к которым даже не стоит приступать.
   – Для спасения жизни! Эксперименты, к которым не стоит приступать? Так-то вы понимаете свое призвание врача?
   – Именно так! Вы сами, Бертольд, – опыт, на который я в жизни бы не решился!
   – Выбирайте слова!
   – Не раньше, чем вы станете разборчивым в поступках.
   – А двойная пересадка почек, а пересадка легких, это, по-вашему, тоже не удалось?
   – Вы еще скажите, что получили согласие родственников.
   – Родственники? Семья Малоссенов? Ну что ж, вы сами начали! Нахальная семейка, да эти полуарабы повисли на мне как кандалы, не дают спокойно работать – отличная компания, Малоссены. Кстати, раз уж мы об этом заговорили, вот, полюбуйтесь на них! Смотрите, Марти, смотрите!
   Бертольд распахнул дверь в палату жестом торжествующего победителя.

***
   В палате Бенжамена собрались все. Там были Тереза, Клара, Жереми, Малыш, Тянь с Верден, Лауна с мужем и близняшками, Амар, Хадуш и Ясмина, еще Лейла и Нурдин, Длинный Мосси и Симон-Араб, выпущенные в виде исключения по такому поводу, пес Джулиус, и еще там были Жюли, Лусса с Казаманса и Королева Забо, был даже тот полицейский в летной куртке с меховым воротником и дивизионный комиссар Аннелиз, его начальник.
   Всего двадцать три посетителя.
   Двадцать четыре, считая Марти.
   Семейство Малоссенов. Племя главного действующего лица. Они поздравляли его с днем рождения.
   – Не входите, Бертольд, – приказал доктор Марти, – это маленькое торжество вас не касается.
   Был пирог со свечами и шампанское для всех. И в качестве подарка – уйма хороших новостей, которые Жереми одну за другой пересыпал в ухо Бенжамену.
   – Джулиус поправился, Бен, хороший знак, У Малыша больше нет кошмаров, Марти вернулся, Жюли поймала убийцу, я не спалил издательство «Тальон» – все путем, Бен, мы уже в конце туннеля – ты веришь мне, скажи? Увидишь, скоро мы поставим тебя на ноги!

***
   Я верю, Жереми, вы устроили хороший праздник, спасибо, подарки, все замечательно, спасибо. Марти и Жюли вернулись, здорово. Что до меня здесь ты перестарался, но все же, спасибо, думаете обо мне, это приятно; но главное не в этом, Жереми, самый лучший подарок еще впереди. Как могло случиться, что все вы, здоровые, на своих человечьих ногах, со своими ушами, своими глазами, широко раскрытыми, такие живые и, следовательно, такие чуткие, как же получается, что вы проходите все время мимо самого главного, сейчас, когда все можно предвидеть? Почему я первый все сразу замечаю, я, от которого осталась разве что оболочка прежнего Бенжамена, а ты, Жереми, ты что же не слышишь, как бьется второе сердце Клары?
   Клара сейчас родит!
   Жюли, Хадуш, Ясмина! Клара сейчас начнет рожать!
   Марти! Доктор! У моей сестры сейчас начнутся схватки!
   И ее маленький обитатель напуган, как зайчонок, послушали бы вы, как бьется его сердечко! Кормили, выхаживали, холили, лелеяли целых девять месяцев, и вдруг ему надо прыгать без страховки, без парашюта на заминированное поле! Почти то же самое, что увидеть, как на вас летит пуля двадцать второго калибра, выпущенная в упор. Бергсон был прав: в том, что касается прибывающего и уходящего, оба они слышат тот же трубный глас и у них обоих от этого душа в пятки уходит, рождаться или умирать – один хрен, приправленный ядреным перцем, для тех, кому это в новинку. Радикальная смена привычек. Человек – привязчивое животное, но всегда найдется секатор, чтобы обрезать все его привязи.
   Марти, доктор, я знаю, моя семья несколько надоедлива, но если бы вы могли уделить нам еще немного времени, чтобы встретить маленького лихача моей Клары, я был бы вам весьма благодарен, правда; мне кажется, ему было бы не так страшно, знаете, всякие там опасения, как бы не родился с тремя ногами или шестью ушами. Вы гуманный человек, и если гуманист введет его в этот мир, это придаст ему нравственных сил, не так уж мало для начинающего, ведь они наперечет на этом свете, настоящие-то гуманисты...

***
   Он заявил о себе тихим обмороком своей мамочки. Она, и без того бледная, вдруг побелела как снег. Вздохнула.
   – Клара!
   Но Клара уже лежит на руках у полицейского в куртке, доктор командует «сюда, скорее», и все племя в количестве двадцати трех человек ринулось вслед за Марти по коридорам больницы (двадцати двух, если быть точным – Жюли осталась у постели Бенжамена), которые равномерно разворачивают перед ними свой лабиринт, так до самого операционного стола, где все и начинается. Клара очнулась, доктор, закатав рукава, отправляется навстречу новой жизни, и все племя стягивается плотным кольцом, как регбисты вокруг мяча, знатная куча-мала, все толкаются и сопят вместе с Кларой. Это оттого, что в последние месяцы они все втянулись в ее ритм жизни, делали глубокий вдох и выдох, дышали учащенно или задерживали дыхание, все до последнего принимали в этом участие. Робкие предупредительные наскоки крайних, сомневающихся в жизни, более уверенный напор тех, кто впервые вдохнул полной грудью, как Королева Забо («что я выпускаю? совсем из ума выжила...»), и выдохнул так, что голова чуть не вылетела, как пробка из бутылки, можно подумать, она тоже рожала, только не человека, книгу; вдыхающие – Мосси, задерживающие дыхание – Араб, и выдыхающие – сам дивизионный комиссар Аннелиз («ладно, может быть, завтра удастся отдохнуть...»). Лейла, Нурдин, Жереми и Малыш снуют вокруг этой спаянной груды тел с беззаботностью запасных игроков, пытаясь угадать, откуда появится мяч, чтобы сразу наброситься на него. Здесь всё...
   Но мяч пролетает высоко над их головами...
   Его победно хватают руки доктора Марти.
   И все – врассыпную, отходят, обернувшись, готовясь к подаче, чтобы лучше видеть, как доктор повернет ход игры.
   Обычное появление нового человечка, и, как обычно, это ни на что не похоже.
   Прежде всего, это не кричит.
   И это смотрит. Всем становится даже как-то не по себе, что смотрят не они, а на них.
   И это не выказывает ни малейшего испуга.
   Оно, скорее, задумчиво. Как будто спрашивает себя, что все эти спортсмены здесь забыли.
   Потом вдруг решает подарить их улыбкой.
   Редкое зрелище – улыбка новорожденного. Обычно приходится немного подождать, пока он соизволит улыбнуться, то есть пока у него не появятся первые иллюзии. А этот – нет, улыбается сразу после свистка к началу игры. И улыбка его замечательно сочетается со всем остальным. Остальное – это Клара Малоссен и Кларанс Сент-Ивер. Это округлая мордашка Клары и челка Кларанса, это смесь блондинистого Сент-Ивера и смуглых Малоссенов, это одновременно – приглушенная матовость и светлый блеск, это только что появилось на свет и уже так внимательно, так заботливо старается никого не обидеть недостатком своего внимания, не забыть ни отца, ни мать в аккуратном распределении опознавательных черт... Но что крепче всего соединяет внимательную мечтательность Клары и вдумчивую энергию Кларанса, так это улыбка – ничего особенного, просто одна губа свободнее, чем другая, маленький веселый маячок в этом хмуром собрании слишком серьезных людей, всем своим видом показывает, что, в конце концов, ребята, не так уж все страшно... все будет хорошо... вот увидите...
   – Это ангел, – произносит Жереми.
   И потом, поразмыслив, добавляет:
   – Так его и назовем.
   – Ангел? Ты хочешь назвать его Ангелом?
   Жереми всегда всем дает имена.
   Тереза всегда спорит.
   – Нет, – говорит Жереми, – мы назовем его «Это-Ангел».
   – В одно слово? «Этоангел»?
   – Нет, каждое слово с большой буквы.
   – «Это-Ангел»?
   – Это-Ангел.

***
   То, что произошло дальше (когда Клара заснула, а доктор Марти положил младенца в колыбель), призвано было круто изменить судьбу инспектора Ван Тяня. Словно чтобы опробовать имя, которое навсегда пристало к нему, Это-Ангел грациозно, по-сентиверовски, взмахнул локоном и тоже заснул, совсем как ангел складывает свои крылышки. «Ангелы засыпают, как только опустятся на землю», – заметил Жереми. Фраза упала в неподвижную тишину. Это походило на какое-то оцепенение или на одновременное всеобщее погружение в воспоминания. Никто даже не пошевелился. Именно этот момент Верден выбрала, чтобы засуетиться в своем кожаном конверте. Старый Тянь подумал, что малышка устала, и хотел успокоить ее, погладив по голове. Но Верден сухо отстранила руку инспектора и, решительно вцепившись в края кожаного мешка, заработала локтями, пока совсем не вылезла из своего кокона. Тянь едва успел подхватить ее, чтобы она не вывалилась на пол. Но, ловко изогнув маленькое тельце, она увернулась от него и решительным, немного неровным шагом направилась к колыбели. Когда она достигла кроватки, посмотрела на спящего ребенка и наконец повернулась к собравшимся, всем стало ясно, что никакая сила не сможет оторвать ее от нового сторожевого поста. «Верден ходит, – подумал Жереми, – не забыть сообщить Бенжамену, что Верден уже ходит». Между тем инспектор Ван Тянь бесшумно подался назад. Три шага, и он в коридоре.
   Он шел к выходу. Тихое разрешение от бремени инспектора Ван Тяня никому не доставило хлопот.

   47

   Настоящее время изъявительного наклонения ничего не выражало для Кремера. Чтобы убедиться в этом, ему и одной ночи, проведенной в том доме в Веркоре, было слишком много. После отъезда женщин он устроился за своим рабочим столом, но слова не шли ему на ум. И что еще хуже, само желание найти эти слова его покинуло. Совершенно опустошенный, он уставился на чистый лист. Такого с ним никогда еще не случалось.
   Нельзя сказать, чтобы эта праздность не нравилась ему. Сначала она даже заинтриговала его, как все, что могло его удивить. «В сущности, настоящее время индикатива ничего для меня не значит». Но желание писать в прошедшем тоже, кажется, прошло: «Впрочем, прошедшее – тоже». Он так и просидел за столом весь день до поздней ночи. Когда дубовая рощица за окном превратилась в сплошную непроницаемую стену, он отправился спать. Ему показалось, что кровать куда-то проваливается под ним. «В будущем? Нет, об этом даже думать не стоит». При одной мысли, что он мог бы написать что-то в будущем времени, его разобрал дикий хохот, от чего даже кровать затряслась. Он вскинул руки перед собой, чтобы не упасть, но ощущение падения не исчезло. Валик в изголовье, в который уперлись его пальцы, точно так же ходил ходуном, как и все вокруг. Он решил, что лучше будет скатиться на пол. «Скорее слезть с этой дырявой посудины». Напрасно. Пол тоже раскачивался. «Вот так, начнешь менять времена и земля уходит из-под ног...» Он вдруг совершенно отчетливо представил себе эскалатор, по которому мчался с бешеной скоростью против движения, не продвигаясь ни на йоту. Цепляясь за ускользающий полог кровати, за угол уходящего из-под рук стола, за ненадежную спинку стула, он наконец сумел подняться, сначала на одно колено, а потом и на обе ноги. Больше не качает. «Стою. Земле нужны перпендикуляры».
   Он завернулся в перину и вышел посидеть на лавке, поставленной снаружи, у входа на кухню. Выцветшая от непогоды доска, лежащая на нескольких плоских камнях. «Ничего. Держится». Прислонившись к неровной стене дома, он задумался, и в мыслях его промелькнула Королева Забо, которая забила ему голову этими временами. Они вытеснили все остальное. Все сводилось в одну временную точку. «Не к настоящему, а к одному мгновению, что не одно и то же». Свет полумесяца венцом ложился на штокрозы. Кремеру вдруг захотелось узнать, что скрывается там, в глубине этого ночного пейзажа. Он сбросил перину и, вооружившись косой, свисавшей с балки сарая, ринулся на невидимого неприятеля. Над кроватью хозяйки он видел фотографию человека в белом мундире в гуще этих диких зарослей. В потоках лунного света голый Кремер бросился на подмогу губернатору. Красавица, должно быть, очень любила губернатора. Методично срезая косой высокие стебли, Кремер вдруг почувствовал себя причастным к этой, столь непоследовательной любви, которой красавица дарила мужчин своей жизни. Она позволила сорнякам задушить свои чувства. (Королева как-то говорила об этом: паразитирующие лианы обвились вокруг кровати Малоссена... медицинская растительность.) За плотными рядами штокроз вставала непроходимая стена крапивы. Кремер косил до самого утра. Солнце так и застигло его: голый, «на своих двоих», равномерно сгибаясь и разгибаясь вслед за косой, он сметал последние растения, которые в предсмертной агонии нещадно жгли его стопы и лодыжки.
   Он оделся. Налил свежего молока в блюдце для ужа. Бросил туда щепотку красных зерен, которыми травили полевок на чердаке. Одиночество – это пытка, от которой прирученных животных следует избавлять.
   Он прошел дубовую рощу насквозь, до самых границ соседней усадьбы. Когда почтальон зашел в дом, чтобы оставить почту, он незаметно проскользнул за руль его желтого грузовичка.
   В Гренобле он сел в скорый на Париж.
   В Париже он отправился на метро прямо в Люксембургский сад.

***
   В Люксембургском саду человек с тремя пальцами копал под кустом.
   – Ты ищешь клад?
   Человек обернулся. Двое малышей лет четырех-семи – он не умел определять детский возраст – с любопытством наблюдали за ним.
   – Нет, пасхальное яйцо.
   Мальчишка пожал плечами, его сестра – тоже.
   – Пасха была на прошлые каникулы, – возразил мальчик.
   – И потом, яйца надо искать в своем саду, – подхватила девочка, – а не в Люксембургском.
   – Яйца можно искать где угодно, – ответил человек с тремя пальцами, – поэтому их и находят везде и в любое время года.
   – Тебе помочь? – спросила девочка, у которой было ведерко и совок.
   – Хорошо бы, – ответил человек с тремя пальцами.
   Он показал им статую метрах в десяти и каштан с другой стороны.
   – Ты, – сказал он девочке, – будешь копать под деревом, а ты – рядом с этой статуей.
   Дети копали очень старательно, но яиц не нашли. «Так я и знал», «Так я и знала», – одновременно подумали они про себя. Когда же они прибежали сказать ему, что он ошибся, человек с тремя пальцами уже исчез. На его месте была ямка, на дне которой – полиэтиленовый пакет.
   – Сам-то нашел, – сказала девочка.

***
   В такси, по дороге в больницу Святого Людовика, Кремер осмотрел револьвер, осторожно, так, чтобы он не попал в зеркало заднего вида. Прекрасное рабочее состояние. Даже блестит. Красивое оружие, отец Каролины любил такое. «Смит-вессон», хромированные накладки. Когда крутишь барабан, раздается мягкое пощелкивание. Напоминает звук закрываемой неспешным жестом дверцы шикарной машины. Даже в таком тоненьком пакете он прекрасно сохранился. «А вы знаете, что пластик – это французское изобретение?» Кремер-старший обожал эту историю. Он часто рассказывал ее за столом. «Его открыл один молодой француз – Анри Прео, с Севера, ему и тридцати не было. Только вот не повезло парню, связался с какими-то сволочами, которые продали втихую его секрет американцам. Прео так и не удалось отстоять свой патент». «Ему и тридцати не было». Идеальный сын Кремера-старшего всегда был смышлен не по годам. Кремер подумал, сколько могло быть Малоссену – вторая любовь красавицы, – когда он свалил его во Дворце спорта. Сколько бы ни было, с того вечера это больше не имело значения. Малоссен стал жертвой мгновения, когда эта пуля впилась ему в голову. Кома. Королева как-то описала это печальное зрелище. «Теперь я смогу его увидеть», – ответила красавица. Кремер не сомневался, что и он сможет его увидеть. Она поступала лучше, чем остальные. Она была из тех женщин, что проводят всю оставшуюся жизнь у изголовья жертвы мгновения. Но Кремер освободит Малоссена и его красавицу, как он освободил губернатора и ужа. Потом он сам освободится от этого вечного мгновения, когда уносили комочек его плоти, когда умирали Каролина, близнецы, Сент-Ивер, пианист, Шаботт и Готье, – ведь просто невозможно не суметь растворить этот маленький кусочек сахара в чашке с кипятком!
   – Вы врач? – спросил шофер такси.
   – Я медбрат, – ответил Кремер, чтобы объяснить, почему он в белом халате.
   – А...
   – Вы знаете, – сказал Кремер, когда шофер остановил машину и объявил счет, – вы знаете, мои романы разошлись тиражом в двести двадцать пять миллионов экземпляров!
   – Да? – отозвался шофер.
   – Я начал в ранней молодости, – продолжал Кремер, протягивая банкноту в двести франков.
   И добавил:
   – Пожалуйста, сдачи не надо.

***
   Он не ошибся. Она была там; склонившись у изголовья Малоссена, она держала в своей руке руку Малоссена, положив голову на грудь Малоссену; ее красивая голова – волосы у нее уже успели отрасти – оказалась в кружеве щупалец, присосавшихся к телу Малоссена. Она не слышала, как Кремер проник в палату. Она как будто заснула, подобрав под себя ноги и грациозно согнув спину, чтобы быть ближе к Малоссену.
   Он не хотел ее будить.
   Он взвел курок, стараясь не нарушить глубокой тишины.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация