А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 30)

   45

   Его как током ударило, когда в поле его зрения, в центре оптического прицела оказалась эта красивая женщина. Он видел, что она была красива и что ее окружали мужчины. Вместе с тем ни один из них не осмеливался нарушить границы невидимого круга, возведенные их собственным восхищением. Он вспомнил знакомый ему парадокс красоты: безраздельная власть над империей, огороженной решеткой влечения, которое невозможно ни удовлетворить, ни преодолеть. Он сам еще в детстве испытал подобное. Он был слишком красив, чтобы кто-то осмелился подружиться с ним. Очень красивые люди – это особая раса. К этой расе как раз и принадлежала наша красавица. Он столько раз описывал ее в своих романах! И вот она здесь, сейчас, стоит, окруженная мужчинами, в центре его оптического прицела!
   Когда он снял Ж. Л. В. и эту красивую женщину стало рвать прямо на толпу, он воспринял эту реакцию как самое искреннее заявление о своей любви. Она думала, что он мертв. Великолепное зрелище, когда она своими вулканическими извержениями отдавала ему последние почести. Она не знала, что на сцене был совсем не тот, по ком она скорбела, а его ничтожная карикатура. Она думала, что потеряла своего любимого автора, в то время как ее автор на самом деле только что открыл ее для себя!
   Эти фразы он записал, слово в слово, тем же вечером в свою тетрадь.
   Он подождал, пока Дворец спорта опустеет, и вышел вслед за своей красавицей. Он сел в тот же вагон метро. Он шел за ней до самого дома, узнал, где она живет, этаж, дверь квартиры. Он съехал из гостиницы и снял комнату рядом с ее окнами. Всю ту ночь он писал, как, впрочем, делал всегда. Он описывал пианиста, его смерть. Он, его персонаж, прекрасно знал, на что идет. Он собирался возвестить всем о своем существовании, найти издателя, заставить его сознаться во всем и наконец вернуть себе свои права. Только тогда он предстанет перед ней. То же собирался сделать и сам Кремер.
   Но прежде чем отправиться на охоту, он хотел еще раз взглянуть на нее. Он узнал ее, несмотря на парик. Он узнал ее манеру держаться: необыкновенная решительность. Он был не в силах ее оставить. К тому же он хотел узнать, зачем ей понадобился этот парик и куда приведет ее эта решимость. Он наблюдал, как она берет напрокат машины, проводил ее до дверей каждой из снятых ею комнат, познакомился с ее коллекцией париков. Сам он сидел за рулем своего маленького «рено», взятого на имя Крусмайера. Он присутствовал при расстановке машин вокруг частного особняка на улице Помп. Треугольник, в центре которого – мишень. Она переходила от одной машины к другой, меняя внешность и получив, таким образом, возможность постоянно сторожить вход в особняк. Она оставила ключи в машине, естественно, чтобы удобнее было скрыться в случае необходимости. Он не знал, к чему все это. Он понял, когда увидел министра Шаботта. Когда увидел, как она воткнула дуло в живот министру и вскочила вслед за ним в «мерседес», в который только что сама же впилилась. Все произошло так быстро, что он не успел опомниться, стоя столбом на тротуаре. Он бросился к «BMW», которую она оставила на соседнем перекрестке, и с большим трудом нагнал «мерседес». Тот, к счастью, ехал с сенаторской неспешностью. Когда она остановилась у Булонского леса, он припарковался недалеко от нее, нырнул в подлесок и незаметно приблизился к ним. Это и в самом деле был Шаботт, неунывающий глава кабинета, которому так понравилась работа Кремера семнадцать лет назад. С годами он не смягчился, не обрюзг и был все так же сухопар и подтянут. Так что узнать его было легко. Но откуда она его знала? Этот вопрос он задаст министру, если она его не убьет. Нет, не убила. Она выпроводила его из машины и оставила там одного в сгустившихся сумерках; «мерседес» отъехал. Кремер толкнул Шаботта на землю, в кусты, носом в грязь, и приставил ему револьвер к затылку.
   – Второй раз за пять минут, это уж слишком, – вяло запротестовал министр.
   Кремер повернул его лицом к себе.
   – Это вы, Кремер? И в Берси тоже были вы, надо полагать? Мои поздравления... В роли убийцы вы гораздо проворнее, чем в роли жертвы.
   Ни тени страха.
   И карты на стол, моментально.
   Да, Шаботт украл у него его произведения, да, он это признает, что ему еще остается. Однако он отчасти руководствовался и благими намерениями: приличный процент от получаемых доходов обеспечил возможность существования Шампронской тюрьмы.
   – Кстати, зря вы убили Сент-Ивера. Он, бедняга, не имел к этому никакого отношения, и гроша себе в карман не положил, святой, честное слово. Но мы живем в таком мире, где даже святые не должны терять связь с реальностью: либо это, либо его подопечные будут жить в обычной тюрьме.
   Шаботт неправильно истолковал молчание Кремера.
   – Вас это удивляет, Кремер? Вы что же думали, что Шампронская тюрьма процветает на общественные пожертвования? Или государство раскошелилось, чтобы убийцы могли строить из себя художников? Особенно наше.
   Кремер спросил у него, кто была эта женщина.
   – Не имею ни малейшего представления. Она хотела знать, почему я приказал убрать этого олуха, который играл вашу роль на сцене. Куда уж дальше? Так, Кремер, теперь поговорим серьезно. Вот что я вам предлагаю...
   Он повернул Шаботта лицом к земле и выстрелил.

***
   – Чтобы отомстить за Сент-Ивера?
   Кремер утвердительно кивнул, он сидел рядом с опечаленной Королевой.
   – Мой бедный Кремер, причины, которые вы находите для убийства...
   Они говорят вполголоса. Длинный желто-бурый уж извивается между стеблей штокроз, направляясь к блюдцу с молоком, которое Жюли поставила специально для него под плоским камнем.
   – А Готье?
   – Я хотел казнить все издательство.
   – Почему?
   – Может быть, потому, что со смертью Сент-Ивера я стал настоящим убийцей...
   – Что значит настоящим убийцей? Вы полагаете, что до этого вы были ненастоящим?
   Уж медленно продвигается вперед.
   – Когда был жив отец, у нас на этом же месте жил точно такой же уж, – пояснила Жюли.

***
   Он убил Готье, потому что на снимке в «Плейбое» тот фигурировал как секретарь Ж. Л. В. Когда эта женщина (на этот раз в темном парике) оставила Готье на улице Газан, у входа в парк Монсури, он убил его на месте, вообще не задавая вопросов. Он расправится так со всеми, кто, украв у него его труд, разрушил вместе с тем дело Сент-Ивера. Так он решил. Теперь он мстил не за себя, а за Сент-Ивера. Итак, почему-то (причины он себе даже не пытался объяснить) эта женщина приводила его к мишеням, указывая виновных. Получалась целая команда. Можно было поспорить, что скоро она приведет его к этому великану с фигурой регбиста, который весело улыбался, стоя рядом с Ж. Л. В. на другой фотографии в «Плейбое». Красавица была его проводником. Она вела свое расследование, он же шел по ее следам. Позади были Шаботт и Готье, которых она пощадила, узнав у них путь к мозговому центру. Она шла к источнику зла путем, на котором Кремер не пощадит никого.
   В том возбужденном состоянии, в котором он пребывал после убийства Шаботта, его посетила великолепная идея: скомпрометировать эту красивую женщину! Пустить сыщиков по ее следу. Для этого у него было две причины: во-первых, сохранить свободу действий для того, чтобы беспрепятственно вершить расправу, во-вторых, спасти ее, когда ее возьмут. Он только и ждал этого момента. Момента, когда он явится с повинной. Момента, когда, сдавшись полиции, он тем самым снимет вину с нее. Такая перспектива переполняла его светлой радостью, превращая его в веселого убийцу, неуловимого, с необыкновенной интуицией. Реальность представала перед ним в ореоле той же ясности, которая когда-то окружала лица и предметы во время его приступов удушья. Он знал, что скажет, придя спасти ее. Может, у них будет всего мгновение во время краткой встречи, когда они столкнутся лицом к лицу, но он успеет сказать ей это. Он укажет на нее пальцем и скажет, улыбаясь:
   – Вы... я вас люблю, точно.
   Он не знал лучшего признания в любви.
   – Я вас люблю точно.
   Может быть, он сделает небольшую паузу перед последним словом:
   – Я вас люблю... точно.
   А может быть, не сделает.

***
   – И потом, это первое, что он мне сказал после того, как очнулся от обморока.
   – Что именно?
   – Это: «Я точно вас люблю».
   – Так и сказал?
   – Слово в слово.
   Королева и Жюли говорят шепотом. Кремер спит в комнате рядом с кухней. Королева здорово над ним поработала. Завтра им вставать на рассвете. У них непочатый край работы: переделать всю исповедь Кремера от первого лица, переписать те куски, в которых перо увлекало его в эпические миражи. «Вы не передумали, Александр?» Он кивнул, подтверждая свое намерение. «Хорошо, теперь вам надо поспать». Королева положила свою пухлую ладонь на лоб убийцы. Последний, к кому она прикоснулась подобным образом, был Малоссен, за несколько минут до того, как в него стреляли. Кремер спокойно заснул под тяжелой рукой Королевы.
   – Странная все-таки ситуация, – сказала Королева Жюли за вечерним чаем. – Две женщины, занятые тем, чтобы помочь убийце вернуться... вернуться в камеру.
   Вот что они решили: закончить с исповедью Кремера, передать ее дивизионному комиссару Аннелизу, чтобы он снял свою полицейскую стражу. Иначе Кремера подстрелят, он и шагу не успеет ступить в Париже. Королева и журналистка хотят вернуть соловья в клетку. Пусть он обретет там утраченный покой, пусть спрячется в гнездо творчества. Королеву интересует все, что касается этой области.
   – Значит, здесь прошло ваше детство, с отцом-губернатором?
   – Да, это мой родной дом, – отвечает Жюли, – я родилась здесь, в этой самой кухне.
   – Выдающаяся личность...
   Королева вставляет слова между маленькими обжигающими глотками.
   – Колониальный губернатор, выступающий за деколонизацию...
   Жюли согласна. Она тоже находит своего отца выдающимся...
   – Вам никогда не хотелось написать о нем?
   – Даже не думала.
   – Мы еще к этому вернемся.
   Они замолчали. Слышно было, как мыши-полевки выстукивают своими мягкими лапками ночную сарабанду по полу заставленного всякой всячиной чердака.
   – И что вы ему ответили?
   – Кому?
   – Кремеру, на его признание в любви...

***
   Не успела она войти, как он потерял сознание. Из-за потери крови, но особенно из-за эмоционального перенапряжения. Он упал в обморок, буквально. Падая, он потащил за собой небольшой комод, который свалился вместе с ним. Страницы его исповеди в третьем лице валялись, разбросанные по полу вокруг него.
   Очнулся он в комнате прислуги, лежа в постели, раздетый, перевязанный, с капельницей в вене. Сидя в старом рабочем кресле, из которого торчали комки ваты, эта красивая женщина с головой ушла в чтение его исповеди.
   – Вы... – произнес он.
   Она подняла глаза.
   – Я точно вас люблю.
   Она мигом подскочила к нему и, стоя на коленях возле кровати, приставила дуло револьвера к его виску.
   – Еще слово – и я разнесу твою дурацкую башку.
   Он ни секунды не сомневался, что она выполнит свою угрозу. Он замолчал. Его не огорчила такая реакция, которая, по всем законам логики влюбленных, должна была бы сразить его на месте. В который раз любопытство взяло верх. Зачем женщине, которая только что спасла вам жизнь, пускать вам пулю в лоб? Этот вопрос очень его интересовал. Он задал его немного позже, когда она успокоилась и заставила его рассказать конец истории.
   – В Берси вы убили человека, которого я любила.
   Этот разодетый пижон на сцене Дворца спорта, оказывается, мужчина ее жизни? В каком-то смысле ее ответ только добавил неясности. Кремер пытался угадать, что это был за человек, когда он был сам собой, а не изображал кого-то, красуясь в шутовском наряде на этом псевдолитературном празднике. Она не стала затруднять себя развернутым ответом:
   – Человек, которого я любила.
   Потом добавила:
   – Единственный в своем роде.
   И когда он спросил, почему же человек, которого она удостоила своей любви, согласился играть такую низкую роль – писателя, которым он не являлся, – она выпалила на одном дыхании:
   – Чтобы утешить свою сестру, чтобы сколотить состояние ребенку сестры, чтобы позабавить свою семью и самому развлечься; потому что это трагический характер, который только играет в веселость и никогда не веселится по-настоящему, но это его развлекает... дурачина, которого убили, потому что сам он не был убийцей!
   – Он украл у меня мой труд.
   – Ничего он у вас не крал. Он совершенно искренне полагал, что Ж. Л. В. – это Шаботт.
   «Подстава, – думал той ночью Кремер, в полной апатии, – я стрелял в манекен...»
   – И все служащие «Тальона» тоже так думали, в том числе и Готье!
   Ее трясло от ярости. Кремер ждал, что она вот-вот опять схватится за револьвер. Вместо этого он услышал ее ворчание:
   – А теперь помолчите, мне надо сменить вам повязку.
   Она управлялась с грубоватой ловкостью настоящего хирурга.
   Они уехали из Парижа, как только он смог держаться на ногах. Уехали ночью. Она прикрепила голубую мигалку на крышу своего белого «рено», а на него набросила медицинский халат.
   – Они ищут раненого, они не станут подозревать медбрата.
   На ферму в Веркоре они прибыли на рассвете. Тучи, сосны, скалы и штокрозы.
   – Вы будете спать здесь.
   Она указала ему на раскладное кресло, стоявшее в комнате, обитой светлой сосной. С потолка свисал китайский фонарь.
   – Писать можете здесь, за столом у окна.
   Окно выходило на молодую дубовую рощу.
   – Я позвоню директрисе «Тальона», когда вы заметно продвинетесь в своей работе.
   Это и был ее план: он должен опубликовать свою исповедь. Эти страницы, напичканные мельчайшими подробностями, будут свидетельствовать в его пользу. Ему не следует возвращаться в Париж, пока дивизионный комиссар Аннелиз не прочтет все это.
   – Почему вы это делаете?
   И в самом деле, почему? Ведь он убил ее возлюбленного, ко всему прочему...
   – Я не убийца, – ответила она, – я не решаю проблемы, убирая их.
   Еще он хотел знать, почему для нее так важно, чтобы его исповедь была напечатана, разошлась по книжным магазинам.
   – Чтобы все узнали правду. Тогда они не смогут сделать вид, что забыли о вас, не смогут подослать убийцу к вам в камеру. Может быть, нам даже удастся спасти Шампрон.
   Теперь он не испытывал никаких чувств к этой красивой женщине. Ее решительность обескураживала его. Он позволял ей распоряжаться его судьбой настолько, насколько ему самому она была безразлична. Ему, как и прежде, было любопытно, что же случится дальше, но последствия всей этой истории нисколько не волновали его. Спасут они Шампрон или нет, теперь ему было все равно. Он как будто присутствовал на спектакле. Театр одного актера, в главной роли – она. Для него она теперь была не более реальной, чем персонажи, рождавшиеся под его пером. Из какой естественной, а вовсе не сказочной, среды вышла эта женщина, которой все так удавалось? Она умела все: спрятать машину, держать револьвер, загримироваться непонятно во что, обработать руку, от которой отхватили два пальца... Она могла все: достать антибиотики без рецепта, три литра крови для переливания на дому, менять машины как перчатки, найти дом, затерянный в глуши Веркора... Конечно, она была красива, но ее красота была настолько очевидна... Стереотип. Но стереотип своего времени, уверенный в своей исключительности.
   – А вы, что вы думаете о моих романах? – спросил ее Кремер в промежутке между двумя пропастями молчания.
   – Чушь собачья.
   Зато к Королеве он привязался с самого ее появления. Его коробило от ее резкости, но она говорила настоящим языком книг. Он рьяно принялся за работу, полностью подчинившись ее королевской власти. Он свернул шею третьему лицу единственного числа, чтобы достать из небытия свое «я», которое бы говорило от его имени. Это помогло ему понять, что он был вовсе не мстителем-идеалистом (ему так нравилось описывать состояния души этого персонажа), а импульсивным убийцей, глядящим на себя в зеркало, здесь и сейчас, в изъявительном наклонении.
   – Александр, вы еще вспоминаете о Сент-Ивере? Подумайте, не спешите с ответом. Вы хоть иногда еще думаете о нем?
   – Нет.
   – А о годах, проведенных в Шампроне?
   – Нет, я правда больше не думаю об этом.
   – И все же вы были там счастливы?
   – Да, думаю, да.
   – Вас беспокоит судьба ваших товарищей?
   – Не слишком.
   – Почему, как вам кажется?
   – Не знаю. Сейчас я здесь. С вами.
   – А о Каролине вы вспоминаете?
   – О Каролине?
   – Каролина, ваша жена...
   – Нет.
   – Александр, так почему вы убили Сент-Ивера, на самом деле?
   – Я не знаю. Я вдруг понял, что я просто заключенный, так мне кажется, а он – обыкновенный директор тюрьмы.
   – А Шаботта?
   – Чтобы отомстить за Сент-Ивера.
   – Директора тюрьмы?
   – Нет, другого Сент-Ивера, который создал Шампрон.
   – Но если вы не думали об этом...
   – Шаботт сам начал, он смеялся над Сент-Ивером, это было невыносимо.
   – Невыносимо?
   – Да, невыносимо, жестоко. Я не мог перенести такую жестокость.
   – А Готье?
   – Я должен был отомстить за человека и за мечту.
   – Вы это и написали от третьего лица, но это исходило не от вас, скорее – от Ж. Л. В. Так почему вы убили Готье?
   – Мне показалось, что я был там именно для этого.
   – Нет, этого мало.
   – ...
   – ...
   – Я хотел...
   – ...
   – Я хотел скомпрометировать Жюли.
   – Чтобы потом явиться ее спасителем, когда ее арестуют?
   – Да.
   – Напишите все это. Напишите в настоящем времени изъявительного наклонения.
   Королева помогла ему довести исповедь до конца. В настоящем времени изъявительного наклонения – в реальности совершенных преступлений, и в первом лице единственного числа – его лице, лице убийцы. Сотня страниц, не больше, но впервые это будут в самом деле его страницы, это будет он сам. Королева не лишала его живой плоти, наоборот, она помогала ему заполнить пустоту, заживляла старую рану.

***
   Наступило утро, когда Королева и Жюли вернулись в Париж, чтобы отстаивать дело Кремера в полиции. Он остался в Веркоре один.
   – Ждите здесь, пока за вами не приедут.
   – И чтобы время зря не тратить, пишите, Александр. Начните с этого рекламного агента, который присвоил себе землю, это будет хорошая завязка.
   Но Веркор навеял ему другой сюжет: историю маленького сына дровосека, десятилетнего мальчонки, на глазах у которого 21 июля 44-го молодчики из СС, оккупировавшие долину Вассьё, расстреляли всю его семью; он поклялся отыскать их всех и истребить одного за другим. Заодно маленький дровосек спасет вековые леса Амазонки, попавшие в руки тех же садистов, он первым станет использовать вторсырье – бумажную массу, подружится с издателями и писателями и будет всячески способствовать развитию книгоиздания.
   Закрывая дверцу машины за Королевой Забо, он попросил:
   – Когда вы приедете за мной, привезите, пожалуйста, полную документацию по печатной промышленности и по рынку бумажного производства.
   Машина отъехала, и ему пришлось кричать, чтобы его услышали:
   – А это, как договорились, я напишу в первом лице и в настоящем времени индикатива!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация