А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 2)

   2

   – Это уже ваше третье заявление об уходе только за последний месяц, Малоссен, мне все-таки придется потратить пять минут, чтобы привести вас в чувство, но ни минуты больше.
   – Ни секунды, Ваше Величество, я увольняюсь, и это не обсуждается.
   Я уже держался за ручку двери.
   – Никто не собирается обсуждать. Но я бы хотела узнать причину.
   – Никаких объяснений; мне надоело, этого достаточно.
   – В прошлый раз вам тоже надоело, и в позапрошлый, вам хронически надоедает, Малоссен, это у вас врожденное.
   Она не просто сидела в своем кресле, она в него вросла. Такое тщедушное тельце – мне все время казалось, что она сейчас провалится за подушки. Сидящая на шее, как на острие кола, несоразмерно большая по сравнению с телом голова спокойно покачивалась, как у черепахи за задним стеклом автомобиля.
   – Вы вернули бедняге его рукопись, даже не прочитав, а мне пришлось расплачиваться.
   – Да, я знаю, Макон меня предупредила. Она так разнервничалась, бедняжка. Фокус с перевернутыми страницами?
   Ее все это явно забавляло. Я всегда попадался в этих играх в объяснялки.
   – Верно, хорошо еще, что все здание не спалил.
   – Ну что ж, нужно будет выгнать Макон, это ее работа – правильно складывать страницы. Я вычту с нее за убытки.
   Тоненькие ручки и маленькие, точно игрушечные, пальчики; как у пупса – резиновые кулачки на шарнирах. Может быть, это меня довело. Мне они так надоели, эти резиновые ладошки! У Малыша, и у Верден, конечно же, тоже (Верден – младшенькая, поскребыш). Да и у Клары, если приглядеться, у Клары, которая завтра выходит замуж, тоже кукольные ладошки.
   – Выгнать Макон? Это все, что вы можете сказать? Вы уже уволили сегодня шестерых наборщиков – вам этого мало?
   – Слушайте, Малоссен...
   Спокойствие человека, который не собирается ничего объяснять.
   – Слушайте внимательно: ваши печатники не только опоздали на шесть дней, они к тому же захотели меня прокатить. Полюбуйтесь-ка! Чем это пахнет?
   Не предупредив об опасности, она сунула альбом мне под нос: подарочный вариант, «Ян Вермер»[6], лучше, чем в оригинале, заплатить бешеные деньги и поставить на полку, в библиотеку какого-нибудь респектабельного буржуа – дантиста-хирурга.
   – Мило.
   – Вас не просят посмотреть, Малоссен, вас просят понюхать. Что вы чувствуете?
   Обыкновенный новый переплет, с пылу с жару из типографии.
   – Клей и свежая краска.
   – Свежая, как же; но какая именно?
   – Что, простите?
   – Какая именно краска?
   – Прекратите этот балаган, Ваше Величество, откуда мне знать?
   – «Венель 63», любезный. Через семь-восемь лет от шрифта пойдут рыжие круги и альбом можно будет сдать в макулатуру. Эта дрянь – химически нестойкая. Должно быть, завалялась на складе и они решили подсунуть ее нам. Скажите лучше, как вам удалось избавиться от этого зверя? Я видела, как он уходил; удивляюсь, что вы еще живы!
   Менять ни с того ни с сего тему разговора это было в ее манере: сделал дело – иди дальше.
   – Я превратил его в литературного критика. Отдал ему какую-то невостребованную рукопись, сказав, что это моя. Спросил его мнения, совета... Одним словом, выпустил пар.
   (Это на самом деле был мой коронный прием. Авторы, чьи романы я не принял, сами подбадривали меня в своих письмах: «В этих страницах столько чувства, господин Малоссен! Когда-нибудь у вас получится, берите пример с меня, не сдавайтесь, писательство требует большого терпения...» Я тут же отправлял ответ с изъявлениями благодарности.)
   – И что, действует?
   Она смотрела на меня удивленно и недоверчиво.
   – Да, Ваше Величество, действует, бьет без промаха. Но мне это надоело. Я ухожу.
   – Почему?
   И в самом деле, почему?
   – Вы испугались?
   Представьте, нет. Правда, эта фраза о смерти не давала мне покоя, но громила здесь совершенно ни при чем.
   – Вас, верно, удручает гуманность нашей профессии? Может, вы хотите попробовать недвижимость? топливно-энергетический комплекс? банковский бизнес? Или вот, Международный валютный фонд, рекомендую: лишить финансовой поддержки какую-нибудь развивающуюся страну под предлогом, что она не может заплатить по долговым обязательствам, я прямо вижу вас в этой роли: обречь миллионы на голодную смерть!
   Она все время высмеивала меня в этом грубовато-заботливом тоне. И, в конечном счете, всегда возвращала меня в строй. Но не на этот раз, Ваше Величество, на этот раз я умываю руки. Она, должно быть, прочитала это в моем взгляде, потому что привстала, опершись на свои пухленькие кулачки, при этом ее огромная голова, казалось, готова была упасть на бювар, как перезревший плод:
   – Повторяю в последний раз, специально для идиотов...
   Она работала за каким-то убогим металлическим столом. Да и весь кабинет больше походил на келью монаха, чем на директорское логово. Ни с тем барочным интерьером императорских резиденций, где сам я отдавался творчеству, ни со стихией стекла и алюминия Калиньяка, директора по продажам, и рядом не стояло. Что до дислокации, хуже она для себя во всей конторе места не нашла; по внешнему виду ее можно было бы принять за секретаршу на полставки ее самой последней пресс-атташе. Ей нравилось, чтобы ее служащие работали бы (да, имперфект в условном) в комфортной обстановке и подтирались батистовыми платками. Сама же она оттачивала свой образ маленького капрала в скромном мундире среди расфуфыренных маршалов Империи[7].
   – Слушайте, Малоссен, я вас нанимала как козла отпущения, чтобы на вас орали, а не на меня, чтобы вы глотали ругательства, пуская слезу в нужный момент, чтобы вы разрешали неразрешимое, залезая на крест, короче, чтобы вы подставлялись. И вы прекрасно это делаете! Вы – крайний в первом ряду, никто в мире не сможет подставляться лучше вас – знаете почему?
   Она мне это говорила сто раз: потому что я родился козлом отпущения, у меня это в крови, вместо сердца – магнит, притягивающий стрелы. Но на сей раз она прибавила:
   – И не только, Малоссен, есть еще кое-что: сострадание, любезный, сострадание! У вас редкий порок – вы сострадаете. Только что вы переживали за этого недоразвитого великана, который разносил в щепки мою мебель. И вы так хорошо прочувствовали природу его несчастья, что своим гением превратили жертву в палача, непризнанного писателя – во всесильного критика. Это именно то, в чем он нуждался. Только вы умеете понять такие простые вещи.
   Голос у нее – как визг старой мельницы, нечто среднее между писком восторженной девчушки и кряхтеньем дряхлой колдуньи, которой уже все приелось. Что ее заводит, так это не вещи, это их суть.
   – Вы страдалец вдвойне в этом посредственном мире, Малоссен!
   Руки вспархивали у нее перед носом, как два жирных мотыля.
   – Даже мне удается вас смутить, что уж и говорить!
   Она вонзила пухлый указательный палец в свою впалую грудь.
   – Каждый раз, как ваш взгляд останавливается на мне, я так и слышу, как вы спрашиваете себя, как такая громадная голова могла вырасти на таком тщедушном обрубке!
   Ошибочка, у меня были свои мысли на этот счет: удачный пример психоанализа. Голова в порядке, а вот тело – ни к черту. Голова пользуется своим здоровьем в полной мере; одна голова наслаждается благами этой жизни.
   – Я так и вижу, как вы штудируете историю моих скрытых переживаний: несчастная любовь для начала, или слишком рано осознанная абсурдность этого мира, наконец, все то же исцеление психоанализом, который вынимает сердце и бронирует мозг, волшебный диванчик, где решаются все проблемы, не так ли? Эгоцентризм прежде всего – скажете, нет?
   (Вот блин!..)
   – Послушайте, Ваше Величество...
   – Вы единственный из моих подчиненных, кто открыто называет меня «Ваше Величество», – остальные делают это у меня за спиной, – и вы хотите, чтобы я обходилась без вас?
   – Слушайте, мне надоело, я ухожу, вот и все.
   – А как же книги, Малоссен? – завопила она, выпрямившись, как пружина. – Как же книги?
   Широким жестом она указала на стены своей кельи. Голые стены. Ни одного тома. И тем не менее мы словно оказались в самом сердце Национальной библиотеки.
   – Вы о книгах подумали?
   Белое каление. Глаза вылезают из орбит. Сиреневые губы и здоровенные, побелевшие от напряга кулаки. Вместо того чтобы раствориться в кресле, я тоже вскочил на ноги и в свою очередь заорал:
   – Книги, книги, это слово не сходит у вас с языка! Назовите хоть одну!
   – Что?
   – Назовите хоть одну, название какого-нибудь романа, все равно что, крик души, ну же!
   На мгновение она задохнулась, оцепенев от неожиданности; промедление стоило ей партии.
   – Вот видите, – ликовал я, – не получилось, ни одной! Скажи вы мне «Анна Каренина» или «Биби Фрикотен», я бы остался.
   И уходя:
   – Ну, Джулиус, идем отсюда.
   Пес, сидевший у самой двери, оторвал от пола свой грузный зад.
   – Малоссен!
   Я не обернулся.
   – Малоссен, вы не увольняетесь, я вас вышвыриваю! От вас несет хуже, чем от вашей собаки, Малоссен! Вы – отбросы человечества, ничтожество, вас смоет в унитаз, мне и на педаль нажимать не придется; убирайтесь к черту, чтобы я вас больше здесь не видела, и приготовьтесь оплатить счет за погром!

   II
   КЛАРА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

   Я не хочу, чтобы Клара выходила замуж...

   3

   Я глаз не сомкнул до поздней ночи. Только тогда я понял, что заставило меня вернуть Королеве Забо свои полномочия вместе с копытами козла отпущения.
   Я укрылся в объятиях Жюли, уткнувшись лицом в эту мягкую ложбинку на груди у моей Жюли («Жюли, умоляю тебя, дай мне твои грудки»), ее пальцы мечтательно ворошили мою шевелюру, наконец, ее голос осветил темные подвалы моего сознания. Красивый низкий голос – рык царицы джунглей:
   – На самом деле это из-за Клары, ты сорвался из-за того, что она выходит замуж.

***
   А она права, чтоб мне провалиться. Весь день я только об этом и думал. «Завтра Клара выходит за Кларанса». Клара и Кларанс... голову на отсечение, чтобы Королева Забо нашла такое в какой-нибудь рукописи! Клара и Кларанс! Даже серия «Арлекин» не пропустила бы подобного клише. Но помимо комичности этого совпадения, сам факт меня убивал. Клара выходит замуж. Клара покидает нас. Моя милая, дорогая Клара, приют моей души, уходит! Больше не будет Клары, чтобы разнимать Терезу и Жереми в минуты ежедневной перебранки, чтобы утешать Малыша, очнувшегося в холодном поту от своих кошмаров, чтобы успокаивать Превосходного Джулиуса в очередном эпилептическом припадке, ни тебе картофельной запеканки, ни ягненка по-мальтанбански. Если только по выходным, когда Клара приедет навестить родных. Черт... Черт знает что такое... Верно, весь день я только об этом и думал. Когда этот напыщенный индюк Делюир приперся с претензиями, что, видите ли, задерживается поставка его книги (книги!) в киоски аэропорта (да они уже сыты по горло твоими книгами, писатель хренов, ты уплетал свой хлеб с маслом, красовался на телеэкранах, вместо того чтобы оттачивать свое перо, сечешь?), я уже думал о Кларе. Я скулил: «Виноват, господин Делюир, это я недоглядел, не говорите начальнице, прошу вас», а сам думал в то же время: «Завтра она уедет, сегодня наш последний вечер вместе...» Я все еще думал об этом, когда господа печатники, еще то жулье, пришли вшестером отстаивать свое гиблое дело и когда сдвинутый питекантроп громил мой карточный домик, – лишь уход Клары терзал мне душу. Вся жизнь Бенжамена Малоссена сводилась, таким образом, к одному: его маленькая Клара оставляла его дом ради другого. Жизнь Бенжамена Малоссена на этом останавливалась. И Бенжамен Малоссен, внезапно оказавшись в пучине бесконечной усталости, смытый с палубы жизни девятым валом печали (вот это да!), катает заявление об уходе Королеве Забо, своей патронессе, с видом моралиста, который идет ему, как риза багдадскому вору. Полный бред.
   На улице, увидев, как мы с Джулиусом вышагиваем, два дурака надутых, гордых непонятно чем – то ли победой, то ли поражением, Лусса, мой приятель по издательству, притормозил рядом с нами свой красный грузовичок, набитый книгами на китайском, которыми он наводнял «Дикие степи» растущего Бельвиля[8], и взял нас на борт. Спасибо ему, он первый начал вправлять мне мозги, пустив в ход свой здравый смысл экс-пехотинца сенегальского полка, чудом уцелевшего при Монте-Кассино[9]. Несколько минут он молча катил свою библиотеку на колесах, потом скользнул по мне взглядом, искоса, в глазах – зеленые искорки-хитринки, и сказал:
   – Позволь старому негру, который тебя любит, сказать тебе, что ты большой дурак.
   Голос у него был спокойный и насмешливый. Но даже тогда я думал о Кларе, о ее голосе. В конечном счете, именно ее голоса мне больше всего будет недоставать. Совсем тихий, с самого рождения, голос Клары хранил наш дом от городского шума. Ее голос, приветливый, плавно-округлый, так походил на ее лицо, что смотреть, например, как Клара молчаливо развешивает свои фотографии при красном свете студии, все равно что слушать ее, закутываясь в мягкую шерсть прохладных вечеров.
   – Бить Королеву Забо ее же оружием – книгой, не очень-то честно, скажу я тебе.
   Лусса всегда был миротворцем при Королеве Забо. И он никогда не повышал голос.
   – «Назовите хоть одну... одну-единственную», мелкие пакости адвокатов в их темных делишках, вот на что это похоже, Малоссен.
   И он был прав. Наброситься на человека, оцепеневшего от изумления, и воспользоваться его беспомощностью, чтобы добить его, лежачего, не очень-то красиво.
   – Так выигрывают дело, но именно так и убивают правду. Фань гун цзы син, как говорят китайцы: ищи в самом себе.
   Водил он из рук вон плохо. Но он полагал, что после бойни в Монте-Кассино какая-то проезжая часть ему не страшна. Ни с того ни с сего я ему сказал:
   – Лусса, моя сестра завтра выходит замуж.
   Он не был знаком с моей семьей и никогда не бывал у нас.
   – Это, конечно, удача для ее мужа.
   – Она выходит замуж за директора тюрьмы.
   – А!
   Ни больше ни меньше: «А!» Затем два-три светофора на красный свет, пара-тройка аварийных ситуаций на перекрестках, потом он спросил:
   – Она старая, твоя сестра?
   – Нет, ей будет девятнадцать; это он старый.
   – А!
   Джулиус воспользовался паузой, чтобы испортить воздух. Излюбленный прием Превосходного Джулиуса. Как по команде мы с Луссой опустили боковые стекла. Потом Лусса сказал:
   – Слушай, либо тебе нужно выговориться, либо ты хочешь помолчать в сочувствующей компании, в обоих случаях стакан за мной.
   Может быть, и в самом деле нужно было, чтобы я рассказал это кому-нибудь, кому-нибудь, кто не был в курсе. Правое ухо Луссы вполне подошло бы.
   – На войне я оглох на левое ухо, – продолжал он, – зато правое теперь стало более объективным.

***ИСТОРИЯ КЛАРЫ И КЛАРАНСА
   Глава первая. В прошлом году, когда по всему Бельвилю резали старушек, чтобы разжиться их скромными сбережениями, мой друг Стожилкович, нечто вроде сербскохорватского дядюшки, вздумал защитить бабушек, которых стражи порядка оставили на милость волкам.

   Глава вторая. С этой целью он вооружил их до зубов, откопав старый склад самострелов, бережно хранимых со времен Второй мировой в катакомбах Монтрёя[10]. Поднатаскав их по всем видам стрельбы в помещении, специально для того оборудованном все в тех же катакомбах, Стожилкович потихоньку стал выпускать их на улицы Бельвиля, после чего они оказались столь же неуправляемы, как баллистические ракеты после отключения последней ступени.

   Глава третья. Что, естественно, лишь способствовало увеличению списка жертв. Какой-то инспектор в штатском, собиравшийся только помочь одной из этих молодушек перейти дорогу, оказался в итоге на асфальте с пулей между глаз. Промашка: бабуля поторопилась.

   Глава четвертая. Тут же собирается вся полицейская братия и клятвенно обещает отомстить за невинно убиенного. Двое инспекторов, из тех, что посообразительнее, докапываются, где собака зарыта, и Стожилкович оказывается в казенном доме.

   Глава пятая (в скобках, так сказать, в стороне от жизни). В ходе их расследования оба инспектора становятся своими в Бельвиле в целом и в семействе Малоссенов в частности. Тот, что помоложе, некий Пастор, тут же влюбляется в мою мать, которая решает, в восьмой раз, заметим, начать жизнь сначала, вновь объятая жаром любви. (Оба уходят.) Направление: отель «Даниэлли» в Венеции. Бывает и так.
   Что до второго – инспектор Ван Тянь, наполовину француз, наполовину вьетнамец, считанные месяцы до пенсии, – он схлопотал три пули в этой охоте на душегуба и преспокойно отсиживается на больничном в нашем уютном гнездышке. Каждый вечер он рассказывает ребятне новую главу этого увлекательного приключения. А рассказчик он знатный: внешность Хо Ши Мина и голос Габена. Те слушают как завороженные, сидя на своей двухъярусной кровати, ловя разинутыми клювами запах крови, захлебываясь переполняющим душу грядущим счастьем. Старый Тянь назвал свой рассказ «Фея Карабина»[11] и всем нам отвел в нем роли, самые что ни на есть лучшие, что только способствовало качеству прослушивания, как говорят на радио.

   Глава шестая. Одно плохо – нет Стожилковича, нет сербскохорватского дядюшки со стальным голосом, и у меня теперь нет партнера по шахматам. Однако мы не так воспитаны, чтобы бросить беднягу. Клара и я решаем навестить старика в его заточении. Его засадили в Шампронскую тюрьму в Эссонне. На метро до Аустерлицкого вокзала, на поезде до Этампа, на такси до тюрьмы, а дальше – конец шоссейной дороги. Вместо обычного глухого централа, зажатого между отвесными стенами, мы оказываемся чуть ли не в дворянском имении XVIII века, естественно с камерами, арестантской формой, расписанием посещений; но в то же время с французским регулярным парком, гобеленами на стенах, спокойная красота везде, куда ни кинешь взгляд, и приглушенная тишина библиотеки. Никакого лязга железа, ни гулкого эха в бесконечных коридорах, тихая гавань. Еще один повод для изумления: когда старый тюремщик, незаметный, как музейный кот, проводил нас к Стожилковичу, тот отказался с нами встречаться. Мимолетный взгляд через приоткрытую дверь его камеры: небольшая квадратная комнатенка, пол завален скомканными листами бумаги, из которых, как утес, выступает рабочий стол, ломящийся под тяжестью словарей. Стожилкович задумал перевести Вергилия на сербскохорватский, пока будет сидеть, и он боится не успеть за те несколько месяцев, что ему присудили. Итак, ребятки, выметайтесь и будьте любезны соблюдать правила игры: никаких посещений дядюшки Стожа.

   Глава седьмая. В одном из коридоров на обратном пути и произошло это явление. Именно явление, иначе первую встречу Клары с Кларансом не назовешь. Весенний вечер. Багрянец закатного солнца позолотой ложится на стены. Старый тюремщик вел нас к выходу. Звук шагов заглушался кардинальскими ковровыми дорожками, сливаясь с тишиной длинных коридоров. Не хватало только сверкающей блестками диснеевской кометы, чтобы препроводить нас с Кларой, рука в руке, в лазоревый рай, простой и все примиряющий. Сказать по правде, я торопился свалить оттуда. Сие заведение слишком мало походило на обычную тюрягу: этот факт расшатывал мою систему ценностей. Я бы, пожалуй, не удивился, если бы такси на дизельном топливе, ожидавшее нас у выхода, вдруг превратилось в хрустальную карету, запряженную шестеркой тех крылатых коней, за которыми не надо ходить с веником и совочком.
   Тогда-то и явился нам сказочный принц.
   Стоит в дверях, высокий, осанистый, с книгой в руках, косые лучи поливают золотом лунь седых волос.
   Архангел собственной персоной.
   К тому же прядь, спадавшая ему на глаза, белизны безупречной, что покров Богородицы, напоминала сложенное крылышко ангела.
   Он поднял глаза.
   Голубизна безоблачного неба, естественно.
   Мы стояли перед ним втроем. Он видел только Клару. А лицо моей Клары расцветает в улыбке, появления которой я опасался с самого ее рождения. Однако я полагал, что первый авторский экземпляр с дарственной надписью окажется в активе какого-нибудь прыщавого подростка – плейер, кеды, – который, сраженный очарованием сестры, не стал бы перечить ее старшему брату. Если бы только Клара, скромница со школьной скамьи, не привела нам какого-нибудь затюканного отличника, которого нашей шайке изобретателей хватило бы разве что на один зуб. Или того лучше – борца за экологию, которого я перевербовал бы в один присест.
   Так нет.
   Архангел.
   Небесно-голубые глаза.
   Пятьдесят восемь лет (58, скоро шестьдесят).
   Директор тюрьмы.
   Пригвожденная к небесам двойной силой этого пронзительного взгляда, земля перестала вертеться. Откуда-то из тишины кулуаров взвилась жалоба виолончели. (Напомню, что все это происходит в стенах тюрьмы.) И как будто по сигналу, архангел грациозным взмахом откинул со лба белоснежную челку и произнес:
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация