А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 28)

   41

   – Три дня и три ночи, дурачок.
   (...)
   – Раньше я тебе не говорил, чтобы не расстраивать...
   (...)
   – У тебя, похоже, и без того забот хватает с этими аппаратами, которые торчат из тебя со всех сторон.
   (...)
   – Но сегодня вечером я загибаюсь. Бессонница достала. Ты уж извини.
   (...)
   – Твоя Жюли опять начудила.
   (Буши Жюли, Лусса! Это не Жюли, Лусса!)
   – Она убрала мою Изабель.
   (Буши Жюли, господи ты боже мой!)
   – В среду Изабель вызывает меня в свой кабинет и между делом объявляет, что полицейские ошибаются насчет твоей Жюли.
   (Та шо дэ дуй! Она права!)
   – Она, дескать, разговаривала с ней по телефону, и они даже встретились.
   (Нар? Вэй шень ме? Где? Зачем?)
   – Она не захотела мне сказать ни где, ни зачем.
   (Мадэ! Черт!)
   – Она также не захотела, чтобы я ее проводил.
   (...)
   – Она суетилась, как блоха на сковородке. Заверила меня, что ничем не рискует; самое большее, что ее огорчало, это два инспектора, приставленные для ее же охраны, которые могли увязаться за ней. «Но я от них уйду, Лусса, ты меня знаешь!» У нее сверкали глаза, как в прежние времена подполья.
   (Хоу лай! Дальше!)
   – Я тебе уже рассказывал, как она отличилась во время Сопротивления?
   (Хоу лай! Хоу лай!)
   – Подпольные бумажные фабрики, подпольные печатни, подпольные сети распространения, книжные магазины, книги, газеты – она выпускала все, что запрещали фрицы.
   (...)
   – Двадцать пятого августа сорок четвертого, в день освобождения Парижа, сам Шарль сказал ей: «Мадам, вы гордость французского издательского дела»...
   (...)
   – И знаешь, что она ответила?
   (...)
   – Она спросила: «Что вы сейчас читаете?»
   (...)
   – ...
   (...)
   – ...
   (...)
   – Скажу тебе одну вещь: Изабель... Изабель это дух времени, превратившийся в книги... волшебное превращение... философский камень...
   (...)
   – Это и называется: издатель, дурачок, настоящий издатель! Изабель – это Издатель с большой буквы.
   – Поэтому-то я и не хочу, чтобы твоя Жюли ее доставала.
   (БУШИ ЖЮЛИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Как еще тебе это вдолбить, Лусса! Это не Жюли! Это высокий блондин, бывший заключенный Сент-Ивера, это настоящий Ж. Л. В., КЭКАОДЭ Ж. Л. В., ЧТОБ ТЕБЯ!.. Съехавший бумагомаратель, сплошняком заполнявший свои листы, не оставляя живого места, сумасшедший убийца, который хочет все свалить на Жюли! Чего ты торчишь здесь, вспоминая былые времена? Зови полицию, Лусса: Цзинь ча цзюй! ПОЛИЦИЮ!)

   VII
   КОРОЛЕВА И СОЛОВЕЙ

   Королеве и убийца – нипочем.

   42

   Казалось, все тучи Веркора собрались над крышей фермы. Черное небо в черноте ночи. Но гроза разразилась раньше, чем они успели столкнуться друг с другом: голос Королевы разверз небеса. Маленький пальчик Королевы гневно рубит воздух, тыча в рукопись, которую она только что швырнула на стол, под нос Кремеру.
   – Это ваша автобиография, здесь речь идет о вас, Кремер, а не о ком-нибудь из ваших обычных персонажей, существующих только на бумаге! Вам придется доставить мне такое удовольствие и переписать все это в первом лице единственного числа. Вы здесь не за тем, чтобы писать от имени Ж. Л. В.!
   – Я никогда не писал от первого лица.
   – И что с того? Волков бояться...
   – Я не сумею.
   – Что еще за «я не сумею»? Вам и уметь ничего не надо, есть машины, которые прекрасно это сделают за вас, заменяешь он на я, вводишь в память, нажимаешь на кнопку, и дело в шляпе. Только не говорите мне, что вы тупее машины, Кремер, всему есть предел!
   Вспышки монаршего гнева долетают и до Жюли. Голос у Королевы визгливый, скрипучий. Она именно такая, какой ее описывал Бенжамен. Королева не боится ничего. Запершись в комнате своего отца-губернатора, Жюли следит за каждым словом этой женщины, которая там, внизу, на кухне, так мастерски справляется с настоящим убийцей.
   – И потом, для чего эти героические нотки в описании ваших преступлений, Кремер? Вы так гордитесь тем, что всадили пулю в бедного Готье?
   Слова доносятся до Жюли, поднимаясь по печной трубе, которая обогревала комнаты губернатора в зимнее время.
   – Кремер, зачем вы убили Готье?
   Кремер молчит. Слышно только, как скрипит лес под порывами ветра.
   – Если верить тому, что я только что прочитала, ваш персонаж прекрасно знает, почему он убил Готье. Эдакий крестоносец идет войной на заевшихся сволочей издателей – такой тип героя вы себе избрали? И вы называете это исповедью? Крестоносцы остались в легендах, Кремер, сейчас это обыкновенные убийцы. И вы – один из них. Так почему вы убили Готье?
   Табельный револьвер отца у Жюли под подушкой.
   – Потому что вы подозревали, что он участвовал в афере Шаботта?
   – Нет.
   – Нет?
   – Нет, это уже не имело значения.
   – Как это не имело значения? Вы убили его не за то, что подозревали в краже ваших книг?
   – Нет. Как и Шаботта.
   Голос у Кремера как у ученика, которого застали врасплох: отговорки... молчание... и потом вдруг истеричный приступ откровенности. Небеса разверзлись. Внезапные ливневые потоки. С самой высоты.
   – Так, Кремер, слушайте внимательно: я так далеко ехала, валюсь с ног от усталости; теперь выбирайте: либо вы напрягаете извилины и пишете мне черным по белому настоящую причину убийств, либо я собираю свои дряхлые косточки и возвращаюсь в Париж. Прямо сейчас! В грозу!
   – Я хотел...
   (Но, как говорил Бенжамен, Королева Забо умела улестить клиента.)
   – Александр, давайте начистоту, вы замечательный романист. Если однажды завистники станут говорить обратное, не убивайте их; пусть себе смеются над вашими стереотипами, предоставьте им это жалкое удовольствие, а сами продолжайте спокойно работать. Вы из тех романистов, которые приводят этот мир в порядок, почти как убирают помещение. Только реализм не для вас, вот и все. Хорошо убранная комната, вот что предлагают ваши романы невзыскательной фантазии читателя. И это как раз то, что ему нужно, вашему читателю, если принять во внимание успех, которым вы пользуетесь.
   Голос Королевы становится все тише. Сейчас это небо, светлеющее после грозы, шепот последних струй. И в этом Бенжамен был прав: голос Королевы иногда напоминает голос Ясмины. Королева могла бы искупать Кремера, намылить его с ног до головы, завернуть в мягкое полотенце. Королеве и убийца – нипочем.
   – Так случилось, что обстоятельства вытащили вас из вашей комнаты, Александр. Мы теперь в открытом пространстве. Нужно набраться смелости, посмотреть вокруг и сказать мне, почему вы убили Шаботта. И Готье.
   И этот убийца, высокий, бледный, немного чопорный – сколько ему может быть лет? – наконец говорит:
   – Я хотел отомстить за Сент-Ивера.
   Королева на это осторожно, но убедительно:
   – Отомстить за Сент-Ивера? Но ведь это вы его убили, Александр...
   Молчание.
   Потом он говорит:
   – Все не так просто.

   43

   Он начал писать шестнадцать лет назад, после тех трех смертей – Каролины и близнецов. Ничего, что касалось бы лично его. Он – персонаж, естественным образом появившийся из-под его пера, этот бессменный герой всемирного финансового вестерна – был полной противоположностью его самого: совершенно чуждый ему, незнакомый, весь из секретов, ждущих своего исследователя, идеальный сосед по камере.
   Александр был приговорен пожизненно.
   И писал он с какой-то сконцентрированной рассеянностью, так обычно стачивают карандаш, марая телефонный блокнот: постепенно перестаешь слушать, что тебе там говорят в трубку, все более увлекаясь тем, что вырисовывается на бумаге. Именно так писал Александр, укрывшись за частоколом своего убористого почерка, за стеной прилежно вычерчиваемых грифельных штрихов.
   Сент-Ивера пленило такое старание.
   Эти постоянно растущие стопки исписанных страниц.
   Сент-Ивер перевел его к себе в Шампрон.
   Здесь ли, в другом месте... Александр продолжал писать.
   Честно говоря, все эти golden boys появились не на пустом месте, они – не плод его воображения, они из детства: вундеркинды – любимая тема Кремера-старшего. Чудо-дети... Кремер-старший всегда с особым пристрастием смотрел на чужих детей. Завидовал их успехам... «Сыну Лермитье не было и тридцати, когда он взял в свои руки угольную промышленность всей Франции». – «Мюллер посылает своего младшего в Гарвард. Ему только что семнадцать исполнилось: неплохо, да?» – «Вы помните юного Метресье? Так вот, он сейчас в мировой классификации входит в первую десятку производителей дрожжей... А ему всего двадцать три!» Ни один ужин не обходился без того, чтобы Кремер-старший не представил всеобщему вниманию целый отряд образцовых детей. Бесконечные тирады сравнений за столом, перед близнецами, корпящими над своим аттестатом о среднем специальном юридическом, и Александром, бросившим все, уйдя с третьего курса. Кремер-старший и в этом находил свое утешение: «Да это ни о чем не говорит; младший Перрен в школе был дуб дубом, и ничего, выкрутился как-то. Эти его шарикоподшипники расходятся только так, он уже в Японии с ними обосновался...»
   Александр писал.
   Александр переводил под копирку узоры с ковра-самолета своего папаши. Это были даже не воспоминания. Скорее неясные отзвуки прошлого, которыми питалось воображение, методично и без малейшего намека на иронию. Александр разумно использовал этот источник. Он не восставал против сложившегося порядка вещей, он описывал вещи в той последовательности, в какой они ему представлялись. Это четкое членение мира, в котором его герою все удавалось, успокаивало и самого Александра. Если он зачеркивал фразу – а зачеркивал он ее всегда по линейке, – то делал это часто не для того, чтобы изменить ее содержание, но чтобы улучшить каллиграфию. Страницы складывались в стопки, которые вечером он долго выравнивал, пока те не принимали безупречную форму параллелепипедов.
   Александр был одним из пионеров эксперимента Сент-Ивера.
   – Без вас, – говорил ему Сент-Ивер, – Шампрон не состоялся бы.
   – Вы можете считать себя одним из создателей вашей тюрьмы.
   А это уже было замечание Шаботта, председателя кабинета с подпрыгивающей походкой, живым умом и уверенными суждениями, чей визит помог положительно решить вопрос о выделении средств, необходимых для функционирования Шампронской тюрьмы.
   Александр писал.
   В своей камере, имевшей круглую форму, он попросил заделать окно и оставить сквозное отверстие в потолке, отчего она стала похожа на колодец с выложенными книгами стенами.
   Шестнадцать лет счастья.
   До того самого утра, когда невеста Сент-Ивера, совсем юная, наивно положила на стол Александра один из романов Ж. Л. В.
   Прошло недели две, прежде чем Кремер удосужился раскрыть книжку. Если бы не бракосочетание Сент-Ивера, которое должно было состояться на следующий день, он, верно, вообще бы к ней не притронулся. Александр не читал романов. Александр не читал ничего, кроме материала для своих собственных сочинений. Книги серии «Что я знаю?», энциклопедии – вот пища для его фантазии.
   Он не узнал себя в первых строках этого Ж. Л. В. Он не признал свой труд. Его ввели в заблуждение четкость печатного шрифта, стройные абзацы, белизна полей, скользкий глянец обложки – материальность книги. Название, «Последний поцелуй на Уолл-стрит», тоже ничего ему не говорило. (Сам он писал, не заботясь о том, что из этого выйдет, и никогда не озаглавливал своих произведений. Внутреннее равновесие целого регулировало объем, а скрытая идея, сплачивающая повествование, вполне заменяла название. Так, не успев закончить один роман, он переходил к началу следующего.) Итак, он читал, не узнавая себя, к тому же он никогда не перечитывал написанное им. Имена действующих лиц и некоторых мест, где происходило действие, были изменены. Текст разделили на главы, не заботясь о ритме повествования.
   В конце концов он догадался.
   Это был Александр Кремер в каком-то нелепом обличии.
   Нельзя сказать, что он онемел от удивления или зашелся в ярости.
   В ту ночь, когда он вышел из своей камеры, чтобы отправиться к Сент-Иверу, у него в мыслях не было ничего, кроме списка вопросов. Весьма определенных. Удовлетворить свое любопытство, всего-то. Именно ли Сент-Ивер украл у него этот роман? И только ли этот? И почему? Неужели можно заработать, издавая подобные глупости? Александр вовсе не был недоумком, на его взгляд, эти детские истории стоили не больше, чем надписи на стенах начальной школы. Его тихое тюремное счастье, выраженное в мечтах, ничего больше. Ни на мгновение он не представлял себя романистом в заточении. Скорее – вышивальщицей, постоянно повторяющей один и тот же узор. В этом есть своя прелесть. И этого ему было достаточно, как и всем остальным, содержавшимся у Сент-Ивера. Все: художники, скульпторы, музыканты – жили в том же безвременном пространстве, что и Александр. У них даже был один югослав, некий Стожилкович, который, взявшись переводить Вергилия на сербскохорватский, хотел просить, чтобы ему удвоили срок заключения. На что Сент-Ивер отвечал смеясь: «Не беспокойтесь, Стожил, после вашего освобождения мы оставим вас почетным членом».
   Нет, тот, кто шел в ту ночь к Сент-Иверу, не был убийцей.

***
   – Тем более непонятно, почему вы убили Сент-Ивера, – продолжала Королева, не замечая стихии, бушевавшей за стенами дома. – Вы направляетесь в его кабинет, даже не думая об убийстве; по дороге вас как будто подменяют, и это уже какой-то Рэмбо стучит в дверь Сент-Ивера. Можно подумать, это он, персонаж ваших книг, пришел заявить о своих правах. Я ни на секунду не могу этого представить, Александр. Так что же произошло на самом деле?

***
   Что произошло? Как обычно, Александр вошел без стука. В руках у него была книга. Сент-Ивер в черных брюках и белой рубашке примерял перед зеркалом свадебный костюм. Он покачал головой. Он был худ и привык носить одежду свободного покроя – старый добрый твидовый пиджак, вельветовые брюки. В этом смокинге он был не похож сам на себя. Задумчивый пингвин, посаженный на льдину свадебного торта. Когда он обернулся и увидел книгу в руках у Кремера, он переменился в лице. Принарядившийся мошенник, пойманный с поличным, вот кого он сейчас напоминал.
   – Что вы здесь делаете, Кремер?
   Поведение, слова, бледность – все это совершенно не походило на Сент-Ивера. Он стал похож скорее на напуганного до смерти обычного директора тюрьмы, которого посреди ночи, в самом деле, припер к стенке в его собственном кабинете один из заключенных, вооруженный к тому же. И Кремер вдруг понял, что все это время он и был всего лишь обыкновенным заключенным. И здесь его обирали точно так же, как и раньше. И произошло именно то, что случилось той ночью, когда он застал Каролину и близнецов в своей постели. Ножка лампы, которая прошлась по затылку Сент-Ивера, убила его на месте.
   Потом Кремер его разделал.
   Методично.
   Чтобы придать вид коллективного преступления.
   И полиция поверила.
   На следующий день во дворе тюрьмы Кремер оплакивал смерть Сент-Ивера вместе с остальными. Неделями он ходил на допросы следствия, не давшего никаких результатов. Потом жизнь вошла в свое русло. Новое начальство. Установки прежние. В тюремном укладе ничего не изменилось.
   Александр вновь принялся за работу. Вернулся к своему чистописанию, к своим листам бумаги, исписанным сверху донизу, с обеих сторон (он никогда их не нумеровал). На этот раз он решил рассказать свою жизнь. Последовательность событий существования человека, которому, казалось, на роду написано быть постоянно обкрадываемым. Начиная со смерти братьев и до убийства Сент-Ивера, не считая принесенной в жертву Каролины, он просто очищая этот мир от воров. Он решил написать свою исповедь (но Королева была права, «исповедь» – неподходящее слово, потому что он писал ее с откровенностью третьего лица).
   Он начал с описания операции.
   Это хирургическое зверство явилось началом и одновременно концом всему.
   До самого дня операции Александр был веселым ребенком, прекрасным товарищем близнецов в их играх, но иногда у него случались приступы удушья, одновременно жестокие и сладостные, когда недостаточный приток воздуха в легкие заставлял его махать руками, как будто он тонул, опьяняя его и позволяя, однако, видеть все и вся так ясно что он охотно провел бы всю жизнь, взбивая руками воздух, как чумная мельница, только бы не лишаться этого видения. Кремер-старший и светила хирургии рассудили иначе. Однажды, когда очередной приступ смеха вылился в припадок удушья маленького Александра срочно привезли в клинику; там сделали несколько снимков, которые четко показали присутствие в грудной клетке ребенка инородного тела. Комок плоти, который вытащили из него хирурги, оказался мертвым эмбрионом его брата-близнеца, свернувшегося вокруг его сердца. Подобные примеры антропофагии на эмбриональном уровне не представляли собой ничего исключительного, но наглядность данного случая вызвала восторг у студентов и практикантов, собравшихся в тот момент в палате мальчика:
   – Обычное дело, – раздался чей-то голос, – съел своего братика, проказник.
   Когда колбу с эмбрионом выносили из палаты, Александр будто бы заметил в ней оскал одного зуба как последнее напоминание о потерянном смехе.
   Александр вернулся домой с ужасным шрамом – след гусеничного трактора, – как будто его вспарывали садовыми ножницами.
   Ему было тогда всего десять лет.
   И у него вырезали половину его самого.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация