А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 23)

   31

   Ни Клара, ни Тереза, ни Жереми так и не поняли, что же разбудило их той ночью, – вопли Малыша или долгое, низкое, с надрывом завывание Джулиуса. Старый Тянь первым делом бросился к Верден. Сжав кулачки, ребенок уставился в темноту ночи широко открытыми глазами. Ее колыбель дрожала так, как будто сейчас развалится. Еще мгновение, и, Тянь это чувствовал, Верден взорвется.
   Малышу приснился его кошмар.
   У Джулиуса припадок.
   Пока Тянь укачивал Верден, Тереза отдавала приказы, краткие, точные, прямо как капитан корабля во время внезапной вражеской атаки.
   – Жереми, пусть Малыш наденет свои очки! Клара, следи за Джулиусом! Смотри, чтобы не проглотил язык!
   – Куда он их мог засунуть, очки эти?
   – В столовой посмотри, на столе, рядом с его книжкой.
   – Тереза, помоги, я не могу разжать ему пасть!
   – Дай я, позвони Лауне, пусть пришлет Лорана. Дядюшка Тянь, как там Верден?
   – Успокаивается.
   – Нет их там, на столе, что за бардак!
   – Ну, так посмотри в кармане его курточки.
   – Лауна? Алло, Лауна? Это Клара. У Джулиуса припадок.
   И пошло-поехало: весь дом просыпается, начинается стук в потолок; во дворе снова ругань, возмущение («спать не дают, а мне рано вставать!»), что-то о темпах производства, о чести человека труда; скандал, угрозы обратиться в профсоюз, к пожарным, в полицию, в сумасшедший дом, перечисление уже накопившихся претензий, убедительные высказывания насчет будущих проступков, довольно! хватит! Колоритный шумовой фон, пронзаемый криком Малыша, хор всеобщей злобы, перекрываемый жалобным завыванием Превосходного Джулиуса, который откликается на вопли какой-то ненормальной, в духе начала века, когда истерики еще чего-то стоили.
   Потом, вдруг, тишина.
   Замолкает Малыш, которому Жереми наконец нацепил его очки, что с самого начала всегда помогало прогнать его кошмары.
   Замолкает Джулиус: Терезе удалось-таки ухватить его за язык, там, в бездонном колодце собачьей глотки.
   Замолкает весь дом, и всем сразу становится как-то неловко: ни с того ни с сего принялись орать среди ночи. В окнах гаснет свет. Закрываются ставни.
   А потом, громче некуда, Жереми набрасывается на младшего брата:
   – Что, что тебе приснилось, Малыш, отвечай?!
   – Какой-то человек...
   – Ну...
   – Там был какой-то человек.
   – Какой? Какой человек?
   – Белый.
   – Давай же, постарайся вспомнить, хоть раз в жизни. Что он делал, этот белый человек?
   – Белый человек.
   – Прекрасно, ты это уже говорил, что он делал в твоем сне?
   – Он был весь белый, белое пальто, белая шапка, белая маска.
   – Он был в маске?
   – Да, у него была маска, она закрывала рот и нос.
   Терезе:
   – Слышишь, Тереза?
   Тереза слышала.
   – А шапка, какая у него была шапка?
   – Без полей. Похожа на колпак.
   – Белый колпак, Тереза. Дальше, Малыш, не останавливайся...
   – У него был меч.
   Меч все еще был в голове у Малыша и, может быть, даже в испуганном взгляде пса, который валялся тут же, скрючившись, неподвижно, как падаль в пустыне, лапами кверху.
   – И что?
   – Он вошел к Бенжамену. Малыш весь сжался.
   – Он вошел в палату, Тереза, слышишь? Бертольд вошел в палату Бенжамена!

***
   – «Бенжамен умрет в своей постели в возрасте девяноста трех лет!» Это ты говорила, дура несчастная, помнишь? «Бенжамен умрет в своей постели в возрасте девяноста трех лет...» Ври больше! И Бертольд рядом с ним: как тебе? Почему вы с Кларой не разрешили мне спать в его палате, остаться в больнице и охранять его? Почему, Тереза? Отвечай, черт тебя дери! Ну, как же, наша Тереза все знает! Наша Тереза всегда права! Тереза у нас бог! Скажешь, нет? Нет? Так вот, Тереза, я достану этого гада, я выпущу ему кровь, всю до капли, одного братца отключили, другого посадят, ты вытащила счастливый билетик, а Клара нащелкает классные фотки! Обе вы дуры, да, все вы дураки, а когда все это кончится, я подпалю издательство «Тальон», я уйду из дома, и мы с Жюли все взорвем. Одна Жюли и осталась, вот почему Бенжамен ее любил! А вы, что вы делаете, пока она мстит за него, вашего дорогого брата, а? Вы отдаете его в руки этому Бертольду! Вот что вы делаете! Вы живете себе потихоньку, а его оставили Бертольду. Мамочка Клара с этим своим как курица с яйцом, и Тереза в своих идиотских звездах... это они тебе сказали, что Бенжамен умрет в возрасте девяноста трех лет! Что может быть глупее, чем звезды, на этом свете? Конечно, это наша Тереза! Глупее, чем все звезды вместе взятые! Это единственное, что они пишут на небосклоне, твои звезды: Тереза – дура! Они так рады найти кого-нибудь, кто был бы еще глупее их, они искали тебя миллионы световых лет! И вот наконец они ее отрыли, на планете Земля, которая кишит дураками, которая воняет больше других, последняя из планет, где плодятся всякие Терезы, Бертольды и Шаботты! Тебе повезло, Тереза, что ты моя сестра, а то Шаботт, Бертольд или ты – я не стал бы разбираться! Слышишь? Слышишь или нет? Я что, все это звездам говорю? Ну-ка, спроси у них по-своему, что собирается делать твой брат. Спроси у них, что у меня в голове и что – в кармане. И, раз уж ты здесь, спроси заодно, долго ли ему осталось, Бертольду, это могло бы ему пригодиться, чтобы успел привести в порядок все свои мелкие делишки...

***
   Все это говорилось им (Жереми) по дороге в больницу, в машине Тяня с орущей сиреной. В кармане у него при этом лежал резак с коротким трехгранным лезвием (они решили к возвращению Бенжамена прибраться в своей квартире – бывшей молочной лавке, но дальше обычных предварительных перебранок дело пока не сдвинулось). Все это говорилось в залитых светом коридорах, ведущих в палату Бенжамена, и если бы они не знали, где она, эта палата, находится, они отыскали бы ее с закрытыми глазами.
   И вот они перед его дверью.
   После такой спешки они удивились собственной медлительности. И собственному молчанию.
   Они стояли перед дверью. За ней была правда. А это всегда останавливает.
   Двойное тело Тяня и Верден загораживало дверь от Жереми.
   – Открывай, дядюшка Тянь.
   Это прозвучало как-то неубедительно. Тогда Тереза, до сих пор не проронившая ни слова, сказала:
   – Дядюшка Тянь, открывайте.

***
   Нет, Бенжамен был на месте. Лежал неподвижно под стрекотание своих машин. Вернее, то, что заменяло теперь Бенжамена. Но, во всяком случае, это был Бенжамен. Все проводки на месте. Может быть, более неподвижный в этом неверном свете, посреди уснувшей больницы, в центре города, который как-то внезапно смолк. Сам собой вставал вопрос: а что они тут забыли, эти четверо, блуждающие, как лунатики, когда вся планета спит? Тянь, Жереми и Верден затаили дыхание. Только Тереза положила руку на грудь Бенжамену – дышит, подняла ему веки – те же глаза, та же радужная оболочка, та же пустота, смерила пульс своими холодными пальцами – та же частота, посмотрела на приборы недоверчивым взглядом, совершенно не разбирающимся в технике, зато мгновенно обнаруживающим обман, и еще как! Машины не врали. Они продолжали поддерживать скрытую жизнь Бенжамена, обеспечивая ему все удобства, какие предоставил в его распоряжение прогресс конца века. Они ели за него, дышали за него, выбрасывали отработанное. Бенжамен отдыхал. Техника работала. Конец века жил вместо Бенжамена. Ему и в самом деле был нужен отдых, ему, который уже так долго тянет лямку на этом свете. Он заслужил этот отдых. Так думала Тереза.
   – Пойдемте, – сказала она.

   32

   Как это «пойдемте»?
   Неужели такое возможно? Миллиарды клеток, не тронутых параличом, кричат, что есть сил, а существа, ближе которых не найти, собираются уходить, не слыша их! Все тело – сплошной призыв, а они стоят вокруг и не слышат! А какая надежда вспыхнула в нем, когда они вдруг вошли! Как будто они получили радостную весть! Какой им устроили прием! «Это Жереми, это Тереза, это Тянь, а это Верден!» Клетки осязания выполняют свою роль часовых кожного покрова как нельзя лучше, передавая информацию дальше, отчитывая жировые клетки: «Ну же, шевелитесь, передавайте непосредственно соседям, не отправляйте через мозг, он нас предал!» И все тело, предупрежденное о местной передаче, все клеточки, поставленные в известность о присутствии родных, все ядра хором кричат от первого лица: «Спасите меня! Увезите меня! Не оставляйте меня в когтях Бертольда! Вы не знаете, на что способен этот тип!»
   Но Тереза ощупывает, проверяет пульс, думает...
   И говорит:
   – Пойдемте.

   VI
   СМЕРТЬ – ПРОЦЕСС ПРЯМОЛИНЕЙНЫЙ

   Где я мог это прочитать?

   33

   Комиссар Аннелиз не поверил ни своим ушам, когда ему сообщили результаты экспертизы, ни своим глазам, когда из лаборатории принесли вещественное доказательство. Нет, конечно, дивизионный комиссар Аннелиз не умер на месте от удивления. Он просто прочистил уши и надел очки, чтобы его глаза – глаза ищейки – лучше видели. Однако, даже находясь здесь, в маленькой безупречно чистой хирургической коробочке, на его кожаной папке, это доказательство не могло не удивить. Да, удивительно, но с профессиональной точки зрения все же допустимо. Они все ошиблись, и он – в первую очередь, вот и все. Самообман.
   – Элизабет, будьте так любезны, приготовьте мне хороший кофе.
   Непростительная небрежность, и это после стольких лет работы... Решительно, ничто нас не учит. Легким нажатием педали дивизионный комиссар Аннелиз убавил яркость лампы с реостатом.
   – И попросите, пожалуйста, инспектора Ван Тяня зайти ко мне, без младенца, если можно.

***
   Оказалось, нельзя. Когда инспектор Ван Тянь сел напротив своего начальника, взгляд Верден впился в дивизионного комиссара.
   Пауза.
   Пока инспектор Ван Тянь не сообразил повернуть ребенка лицом к бронзовому Наполеону.
   – Спасибо.
   Снова пауза. Но на этот раз – из тех, после которых следует главный вопрос.
   – Скажите, Тянь, почему вы пошли в полицию?
   «Чтобы получить аттестат об образовании и потому что дело было после войны», – ответил бы Ван Тянь, если бы шефу в самом деле нужен был его ответ. Но дивизионный комиссар продолжал свой монолог. Он полностью ушел внутрь себя. Тяню такое было знакомо.
   – А знаете, почему я стал полицейским?
   «Такие вопросы обычно задают себе либо очень молодые в начале карьеры, либо совсем старики, – отметил про себя инспектор Ван Тянь, – либо Аннелиз – каждый раз, как ему забьется камешек в ботинок».
   – Я пошел в полицию, чтобы избежать сюрпризов, Тянь, из страха перед неизвестностью.
   «Совсем как Клара со своими фотографиями», – подумал вдруг инспектор Ван Тянь. И раз уж он все равно был здесь, инспектор Ван Тянь, чтобы не терять зря время, он тоже решил предаться внутреннему монологу. Аттестат об образовании, да, и это тоже, конечно; но он пошел в полицию еще и для того, чтобы, облачившись в форму полицейского, занять тем самым свою нишу в обществе, чтобы верхом на своем мотоцикле пометить границы своей территории. Он, Ван Тянь, в юности страдал от некой неопределенности: наполовину белый, наполовину желтокожий, бакбосский шалопай, один из тысяч, Хо Ши Мин с голосом Габена. Луиза, его мать-парижанка, торговала вином, Тянь из Монкая, его отец-вьетнамец, и того лучше – травкой. И вот он подался в полицию. А под формой с тех пор – сердце, более расположенное к форме шестиугольника[31].
   – Я с таким же успехом мог бы оказаться за микроскопом, гоняясь за вирусами будущего, мой дорогой Тянь, к тому же начинал я именно с этого, с исследований в области медицины.
   Что до инспектора Ван Тяня, то он начинал с продажи газет на улицах – самая первая его работа, продавец сюрпризов, ни больше ни меньше: «„Вечерка”! Кому „Вечерку”? Рамадье исключает коммунистов из правительства!», «„Экип”! Победная „Экип”! Робик выигрывает первые послевоенные гонки!», «Читайте „Комба”: Независимость Индии!», «„Фигаро”, свежий выпуск! Самолет Леклерка разбился в Алжире!»
   Маленький желтокожий человечек, разбрасывающий пестрое конфетти мировых новостей...
   – Но есть кое-что похуже неизвестности, Тянь... это уверенность!
   Комиссар Аннелиз преспокойно продолжал говорить сам с собой, в зеленом свете своей лампы. Тянь воспользовался этим, чтобы подумать немного о Малоссене.
   После того как в Бенжамена стреляли, не могло быть и речи, чтобы прочесть детям еще хоть строчку из Ж. Л. В. Дома все в полной растерянности. Что делать, когда наступает вечер? Детям явно не хватало этих сказок на ночь. Тогда-то Клара и предложила: «А что, если вы нам расскажете о своей жизни, дядюшка Тянь?» О моей жизни? Он остолбенел. Как будто ему только что сообщили, что он, оказывается, жил. «Хорошая мысль», – бросила Тереза. «Да, твои расследования и все такое...» – обрадовался Жереми, залезая под одеяло. «И еще, как ты был маленьким!..» Они натягивали свои пижамы. Моя жизнь? Они усадили его на обычное место рассказчика. Они ждали, когда он начнет жить перед ними.
   – Да, – продолжал свой монолог Аннелиз, – именно наша уверенность преподносит нам самые неприятные сюрпризы!
   И правда, согласился Ван Тянь, без уверенности не было бы и сюрпризов. Моя жизнь? Он растерялся, как если бы Тереза предложила ему предсказать будущее. «Ваша первая любовь...» – мечтательно прошептала Клара. «Да, расскажи нам про твою первую любовь, дядюшка Тянь!» – «Пер-ву-ю-лю-бовь! Пер-ву-ю-лю-бовь!» Это уже стало походить на демонстрацию. У Тяня не было первой любви, у него была только Жанина, всегда. Первое же его юношеское похождение закончилось в объятиях Жанины-Великанши, которая как раз торговала любовью в одном из тулонских притонов. Жанина раз и навсегда, до самой смерти Жанины, словно он приобрел монопольные права на ее любовь. Скольких вдовцов он оставил в Тулоне, уводя оттуда Жанину! Все матросы стоявших на рейде кораблей. Но разве можно рассказывать такое детям? Он все еще мучился этим вопросом, уже на протяжении двух часов рассказывая им историю Жанины...
   – Пропащее дело, Тянь...
   Аннелиз возвращался к реальности. Еще мгновение, его лампа вспыхнет ярким светом, и инспектор Ван Тянь узнает наконец, зачем его вызвали.
   Итак, Тянь рассказал детям про то, как он увез Жанину из борделя. Ужас! Хуже, чем если бы он выкрал ее из монастыря. Целая свора кузенов-корсиканцев села ей на хвост. Когда кузина присваивала их карманные деньги, они терпели (дело обычное), но когда она выбрала себе в любовники желтокожего, они встали на дыбы (дело принципа). Дальше – больше. Семейная вендетта, гонки с преследованием по всей Франции. Взбесившиеся стволы, готовые превратить их любовь в дуршлаг. Это для Жервезы, малышки Жанины, Тянь смастерил кожаный конверт, в котором он теперь таскал повсюду Верден. Во время стычек Тянь сажал Жервезу к себе за спину, загораживая ее своим телом. Пули свистели мимо ушей Жервезы. Тянь был единственным человеком на свете, который научился стрелять из любви. Находчивый малый – что есть, то есть. Жанина-Великанша тоже неплохо справлялась. Пара-тройка кузенов сложили буйные головы под ее пулями. «И ты еще говоришь, что тебе нечего рассказать о себе!» – «Тише, Жереми, пусть дядюшка Тянь продолжает».
   – Какой, по-вашему, самый большой недостаток полицейского, Тянь?
   – Быть полицейским, господин комиссар.
   – Нет, старина, это сомнение!
   Дивизионный комиссар Аннелиз наконец выплыл на поверхность. Он поднял к свету надменное лицо, окруженное ореолом просветленной ярости.
   – Скажите, Тянь, во что конкретно вы стреляли в тот день на улице Сент-Оноре?

***
   Аннелиз. Скажите, Тянь, во что конкретно вы стреляли в тот день на улице Сент-Оноре?
   Ван Тянь. В Жюли Коррансон.
   Аннелиз. Я не спрашиваю, в кого, я спрашиваю, во что?
   Ван Тянь. В отблеск лупы прицела, в прическу, в руку, державшую ствол.
   Аннелиз. Но главным образом, во что?
   Ван Тянь. Не знаю, в руку, кажется.
   Аннелиз. В руку? А почему не в голову?
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. А я скажу вам, Тянь, потому что вы не хотели убивать Коррансон.
   Ван Тянь. Не думаю. В любом случае, с такого расстояния...
   Аннелиз. Для такого снайпера, как вы, расстояния не существует, вы нам это доказывали уже не раз.
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. ...
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. Главное, специально или нет, но вы выстрелили раньше других, чтобы устранить Коррансон без особого ущерба для нее.
   Ван Тянь. Мне кажется, все было несколько иначе.
   Аннелиз. Какого цвета у нее были волосы?
   Ван Тянь. Кажется, рыжие.
   Аннелиз. Огненно-рыжие или только слегка?
   Ван Тянь. Огненно-рыжие.
   Аннелиз. Каштановые, Тянь... Каштановый парик. Так что ваши «кажется»...
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. Поймите меня правильно, я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу честность, мы прекрасно знаем друг друга, и я не позволил бы себе подобного рода фантазий. Предположим, вы решили устранить Коррансон, желая тем самым избавить ее от дальнейших неприятностей, это было бы как раз в вашей манере. Предположим. Вам почему-то хотелось уберечь ее. Может быть, потому, что она – женщина Малоссена...
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. ...
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. Это чувство делает вам честь, Тянь...
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. А мы из-за него провалились к чертям.
   Ван Тянь. Что?
   Аннелиз. Посмотрите-ка сюда.

***
   Это был простой медицинский стерилизатор, металлический блеск которого напомнил Тяню пенициллин, эту жгучую жидкость, которую всаживали в ягодицы туберкулезникам пятидесятых, вместо того чтобы спокойно отправить их с остатками легких дышать свежим воздухом. Тянь вдруг на мгновение увидел свою мать Луизу на пару с Жаниной, его женой: одна прижала его к земле, а другая готовилась вонзить в его слипшийся от страха зад шприц с пенициллином. И это две его самые любимые женщины! «Тяньчик, дорогой, теперь уже не ездят в санаторий, прививки делают на месте». Кстати, может быть, сегодня он расскажет детям о своем туберкулезе, о том, как он боялся уколов...
   – Успокойтесь, Тянь, я не собираюсь делать вам укол. Откройте же футляр.
   Тяню не открыть: стерилизатор выскальзывает из его пальцев.
   – Дайте сюда
   Дивизионный комиссар Аннелиз без труда открывает его и протягивает Тяню, как будто сигару предлагает. Только вместо сигар в пожелтевшей вате лежат два пальца. Два отрезанных пальца. Какие-то совершенно ненастоящие, но они здесь, никуда не денешься. Два пальца. Раньше они, должно быть, были розовыми, но теперь – тускло-желтые.
   – Ваш трофей, Тянь.
   Два пальца, держащиеся на одном шматке мяса, с оборванной полукругом кожей у основания. Вернее, то, что когда-то было пальцами. Но откуда инспектору Ван Тяню знать, зачем дивизионный комиссар Аннелиз показывает ему вот так, запросто, эти несчастные два пальца, которые он отхватил у Жюли?
   – Потому что это пальцы не Коррансон, Тянь.
   (Как так?)
   – Это пальцы мужской руки.
   (Тогда это, должно быть, был пианист... очень аккуратные...)
   – Это случайно обнаружил один стажер-медэксперт. Мы были настолько уверены, что имеем дело с Коррансон, что даже не обратили внимания на эти пальцы. Неплохо, да? Для наших-то лет...
   И добавил, как будто обязательно было поставить все точки над «i»:
   – То есть из того окна сверху по нам стрелял мужчина.
   И еще, как будто шляпки гвоздей просили молотка:
   – И это его вы оставили в живых.
   И последним ударом:
   – Убийцу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация