А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Маленькая торговка прозой" (страница 15)

   IV
   ЖЮЛИ

   Аннелиз. Скажите, Тянь, как далеко может зайти женщина, когда она задумала отомстить за мужчину, которого любит?
   Ван Тянь. ...
   Аннелиз. ...
   Ван Тянь. Ну да, по меньшей мере.

   19

   Природа отвела Жюли роль красивой женщины. Премилая в младенчестве, очаровательная в детстве, неповторимая в юности и, наконец, – сама красота. Из-за этого вокруг нее всегда образовывалось пустое пространство: восхищение издалека – лишь только взглянув на нее, все сразу отступали, сколько бы их ни было. И в то же время их притягивало непреодолимое желание приблизиться к ней, уловить запах этого тела, погреться в лучах исходящей от нее нежности, коснуться ее. Они тянулись к ней, но не могли приблизиться. Она уже успела привыкнуть к этому ощущению, с самого рождения находясь в центре опасно гибкого, постоянно натянутого пространства. Немногие осмеливались преступить границы этого заколдованного круга. Вместе с тем она не была надменной, она только слишком рано научилась этому взгляду очень красивых людей: взгляду без предпочтений.
   – Есть две расы, – говорил Коррансон, губернатор одной из колоний и отец Жюли, – красивые и уроды. Что до цвета кожи, то это всего лишь причуды географии, не более.
   Это была одна из любимых тем губернатора Коррансона – красавцы и уроды... «И еще есть мы», – добавлял он, рассматривая себя в качестве эстетического эталона для остального человечества.
   – Нормальные люди избегают смотреть на уродливых из опасения оскорбить их, а те умирают от одиночества, пав жертвой всеобщей деликатности.
   Так, все детство Жюли провела, слушая рассуждения отца-губернатора. Она не могла бы придумать себе занятия более увлекательного.
   – С очень красивыми – обратная ситуация, все на них смотрят, но сами они не осмеливаются поднять глаз из страха, как бы на них не набросились. Они тоже умирают от одиночества, но из-за всеобщего обожания.
   Он сопровождал свои слова подвижной мимикой и патетическими жестами. Она смеялась.
   – Мы, пожалуй, расплющим тебе нос картошкой и поломаем уши, будут висеть, как капустные листы, дочь моя, посадим тебя на одну грядку со всеми, и наплодишь ты мне молодцов-огурцов, которых я буду душить... в объятьях.

***
   Во Дворце спорта в Берси вокруг Жюли опять образовался вакуум. А между тем один бог знает, какая там была теснота. Но, как обычно, все расступились вокруг Жюли, которая как будто выросла из-под земли. Они смотрели одним глазом на сцену, другим – на нее. С одной стороны, их вниманием завладел писатель, отвечавший на вопросы, находясь в самом центре этого потрясающего сейма толмачей, а с другой – эта женщина, которая, казалось, сошла со страниц одного из его романов. Живое подтверждение тому, что литература – не всегда только выдумка. Тут же некоторые из них вообразили себе, что уже встречали эту женщину, там, высоко в небе, меж двух континентов, в одном из тех самолетов, что соединяют меловой полосой человеческие судьбы. Сама реальность спешила к читателю, чтобы упрочить его уверенность: красота существует, и, значит, возможно все.
   И вот, охваченные всеобъемлющим энтузиазмом Дворца спорта, ослепленные прожекторами сцены, плененные, наконец, и самим виновником торжества – уверенность в ответах, невозмутимое спокойствие, – присутствовавшие там и сами становились лучше, добрее. Они смелее смотрели теперь на красивую женщину. Они больше не считали ее недосягаемой. Или, по крайней мере, не такой недоступной, как раньше. Тем не менее пространство вокруг нее не сужалось. Она по-прежнему стояла там, в центре пустоты, одна. Она также смотрела на сцену. Они понимающе улыбались ей: каков, а, этот Ж. Л. В.!
   Кларе наконец удалось пробраться к Жюли.
   – Ты здесь!
   Эта пустота вокруг Жюли, по крайней мере, помогала друзьям быстрее отыскивать ее в толпе.
   – Я здесь, Клара.
   В пожатии рук Клары чувствовалось одновременно и волнение, и печаль. Клара вся была поглощена этим представлением, как, впрочем, и своей беременностью, и, до сих пор, кончиной Сент-Ивера. «Семейка чокнутых», – подумала Жюли, обнимая малышку, и улыбнулась. Там, на сцене, Бенжамен лихорадочно искал ответ на очередной вопрос – о воле.
   Вопрос. Тема воли постоянно звучит в вашем творчестве – не могли бы вы дать свое определение, что такое воля?
   Жюли улыбалась: «Чего-чего, а воли тебе не занимать, Бенжамен».

***
   Однако надо заметить, ей не слишком хотелось улыбаться. Здесь затевалось что-то опасное, она это чувствовала. Она знала Лору Кнеппель, журналистку, чье имя стояло под интервью Ж. Л. В. в «Плейбое». Сейчас она на вольных хлебах светских новостей в мире искусства, но ведь раньше она была военным корреспондентом, строчила из самого гиблого Ливана. «Засады, свисающие с балконов обезображенные трупы, убитые дети и дети-убийцы... нет, это слишком, Жюли, теперь меня занимают бронзовеющие академики».
   Просидев все эти недели взаперти в своем родном Веркоре, Жюли и в руках не держала тот злополучный номер «Плейбоя». Но потом посредством перепечатывания эту заразу разнесло по всей прессе, так что Жюли все равно прочла пространные выдержки из интервью Ж. Л. В., только в «Дофине либере». И она как будто услышала призыв Бенжамена. Она никак не могла назвать себя мнительной, но сейчас ей показалось, что, настигнув ее здесь, в ее укрытии, Бенжамен подавал ей некий знак. Жюли решила вернуться в Париж. Тем не менее ничего особенного она в этом интервью не увидела. В духе жанра, механическая череда совершенно идиотских вопросов и ответов, которые складывались в не менее идиотскую картину.
   Жюли заперла старую ферму Роша.
   Двор утопал в штокрозах, которые Жюли так и не срезала.
   Она ехала всю ночь. И всю ночь она твердила себе: «Нет, с Бенжаменом не могло пройти все так гладко. А почему бы нет? Чувства юмора ему не занимать, даже если он его вовсе не показывает, кстати, это как раз и бывает смешнее всего».
   Едва взглянув на стены Парижа, Жюли сразу оценила размах кампании Ж. Л. В. Бенжамен – везде. Единственная знакомая черта, которую она признала в этом отстраненном лице, было именно своеобразие снимков: любящий взгляд Клары.
   Жюли с трудом открыла дверь в свою квартиру. С той стороны подпирала любовь. Четыре десятка писем от Бенжамена за два месяца ее отсутствия. Бенжамен писал ей то, что обычно говорил словами, может быть, еще кое-какие мелочи, забавные картинки, несколько штрихов, чтобы завуалировать многословие сердца. Вот хитрец, второго такого еще поискать! Он рассказывал ей все о Ж. Л. В. Про сеансы примерки у Шаботта, про ежедневный прием кускуса, про Жереми, про молчаливое порицание Терезы, все! Но ни слова об интервью. Она поняла, что он что-то скрывает. Инстинкт подсказал ей не ходить к Бенжамену. Они окажутся в постели, и он заморочит ей голову. Она решила обработать Лору Кнепнель. Она нашла ее на улице Вернёй, в Доме писателей, когда та подбирала последние слова сожаления вдогонку только что опочившему поэту, которого министр культуры решил вдруг наградить посмертно Пальмовой ветвью Академии. «Хороши ласты для последних гребков в море Изящной Словесности, – съязвила Лора, когда они устроились за столиком в ближайшем кафе. – Однако чему обязана такой честью, дорогуша?»
   Жюли объяснила. Лора позеленела.
   – Не совалась бы ты в это дело с Ж. Л. В., Жюли, здесь порохом пахнет. Уж насколько я разбираюсь в людях искусства, и то...
   И тут же выложила ей, как в самом разгаре этой чисто сработанной партии в пинг-понг (список вопросов и ответов ей заранее вручил некий Готье, секретарь Ж. Л. В.), этот самый Ж. Л. В. встает на дыбы и пышет на нее жаром во славу счастливого детства, третьего мира и старшего поколения. Лора попыталась вернуть его на путь истинный, но не тут-то было!
   – Он не выдержал, Жюли. Угрызения совести, как свихнувшийся солдат, понимаешь?
   Еще как.
   Выходя из «Крийона», Лора успокаивала себя тем, что, в конце концов, так даже лучше. Откровенный разговор... Такое не часто встречается в их профессии. И раз уж месье так этого хочет, что ж, она опубликует его правду. Только вот...
   – Только вот – что?
   ...Лору обступили три подозрительных типа, которые потребовали прослушать пленку и просмотреть ее записи.
   – Как они выглядели?
   – Один – здоровенный, с русским акцентом, еще один – худой и высокий, а третий – маленький нервный араб.
   Лора сначала послала их подальше, но здоровяк умел уговаривать.
   – Они знали обо мне все, Жюли, даже адрес моей матери, объем груди, номер личного счета в банке, все...
   Тощий легонько поддал ей дубинкой ниже спины. По самому кобчику. Ее как будто током ударило. Она напечатала интервью в том виде, в каком оно и задумывалось.
   – Ж. Л. В. будет вам за это признателен, мадемуазель.
   И в самом деле, по выходе интервью Лора получила внушительных размеров букет.
   – Такой огромный! Я даже не смогла засунуть его в мусоропровод.

***
   Итак, Жюли улыбалась. Хотя особых поводов к тому не было. Обняв Клару, Жюли улыбалась. «Семейка чокнутых...»
   Бенжамен увидел ее.
   И просиял. Так откровенно, как если бы она направила на него луч прожектора.
   Она увидела, как Бенжамен весь светится. Она увидела, как он раскрыл объятья. И находясь на гребне счастья, она еще успела сказать себе: «О нет! Только бы он не пустился объясняться мне в любви при всех!»
   Потом она увидела, как разрывается голова Бенжамена, как тело его отбрасывает в глубь сцены, на ближайших к нему переводчиков, которых сметает вместе с ним.

   20

   И красивую женщину стало выворачивать наизнанку. Из всего, что поклонникам Ж. Л. В. довелось увидеть в тот вечер, – убийство его самого, мгновенное оцепенение и последовавшая затем паника; какая-то беременная, совсем молоденькая, почти девочка, вырвавшись из рук этой красивой женщины, с воем бросается к сцене; забрызганные кровью переводчики, повскакавшие со своих мест; тело, которое в спешке выносят за кулисы; маленький мальчик в красных очках, вцепившийся в это тело, и еще один (сколько ему? тринадцать? четырнадцать?) душераздирающе кричащий в зал: «Кто это сделал?» – словом, из всего, что они увидели, одна картина должна была особенно четко врезаться им в память как раз в тот момент, когда все кинулись к выходу (мало ли что еще может случиться: выстрелы, взрывы – короче, теракт). Убегающий по мере их удаления кадр – красивая женщина стоит одна, застыв без движения среди всеобщей суматохи, озабоченная лишь тем, чтобы очиститься от всего, что накопилось у нее внутри, и изрыгает на бегущую толпу фонтаны, которые выплескиваются бурлящими каскадами; бурые струйки стекают по ее точеным ногам. Картина, которую все они тщетно будут стараться изгладить из своей памяти и, уж конечно, не станут ни с кем об этом говорить. А вот само происшествие – они смутно это предчувствовали, усиленно работая локтями и коленями, пробираясь к выходу, – само происшествие, пожалуй, еще долго будет главной темой в разговорах простых обывателей: Ж. Л. В., писателя, убили прямо у них на глазах... «Я там был, старик! Ну, я тебе скажу! Его как подбросит! Никогда бы не подумал, что какая-то пуля может так подбросить человека... он прямо повис в воздухе!»

***
   Есть женщины, которые бросаются к телу, другие падают в обморок, третьи прячутся или стараются поскорее выбраться из этой свалки, чтобы не задавили... «А я, – думала Жюли, – я из тех, кто остается на месте, пока не опорожнит все до капли». Это была какая-то дикая мысль, не ко времени веселая, убийственная. Тем, кто, убегая, в спешке, нечаянно столкнулся с Жюли, пришлось, конечно, об этом пожалеть. Ее рвало прямо на них. Она не сдерживалась. Она знала, что больше ни в чем не будет себя сдерживать. Извержение вулкана. Изрыгания дракона. Она была в трауре; она вступила в войну.
   Она не поднялась на сцену. Она не побежала за кулисы за телом Бенжамена. Она вышла вместе со всеми. Но спокойно. Одна из последних. Она не села в свою машину. Она спустилась в метро. Тут же вокруг нее образовалась пустота. Как всегда. Но по несколько иной причине, чем обычно. Она лишь злорадно усмехнулась в ответ.

***
   Вернувшись к себе, она не стала зажигать свет, отключила телефон, уселась по-турецки в самом центре комнаты, упершись ладонями в пол, и так застыла. Она не стала переодеваться, мыться, оставила все это сохнуть на себе, чтобы затвердело – для этого понадобится некоторое время – и потом осыпалось прахом. Как раз это время было необходимо ей, чтобы понять. Кто? За что? Она размышляла. Это было нелегко. Нужно сдерживать подступающую комом печаль, набеги памяти, постоянно возникающие в мозгу картины. Как после несчастья с Сент-Ивером Бенжамен просыпается в ее объятьях, посреди ночи, вопя, что это «предательство», ее удивило само слово, какая-то глупая реплика из комиксов: «предательство»! «Какое предательство, Бенжамен?» Он стал пространно объяснять, что в этом преступлении было особенно ужасным: «Это особое предательство. Самое гадкое, должно быть, – одиночество жертвы в тот момент... Не столько умереть, Жюли, сколько пасть от руки такого же смертного, как и ты... понимаешь?» А Клара в это время проявляет снимок растерзанного Кларанса... Клара в красном свете своей лаборатории, вместе со своим страдальцем, «семейка чокнутых»...
   На следующее утро Жюли встала очень рано, пошла посмотреть, что пишут газеты: ДИРЕКТОР ОБРАЗЦОВО-ПОКАЗАТЕЛЬНОЙ ТЮРЬМЫ РАСТЕРЗАН СВОИМИ ЗАКЛЮЧЕННЫМИ... ЖЕРТВА СОБСТВЕННОГО ПРИМИРЕНЧЕСТВА? СЧАСТЛИВЫЙ УГОЛОК ОКАЗАЛСЯ ПРИСТАНИЩЕМ ЗЛОБЫ... И она вдруг решила, что не будет в этом участвовать, оставит этот труп своим коллегам, к тому же Сент-Ивер сам не хотел, чтобы она писала о заключенных Шампрона, – и потом, она все еще чувствовала себя слишком усталой, чтобы пуститься по следу, нога разболелась, и дышать было трудно, она никак не могла вдохнуть полной грудью, набрать полный бак, как говорил Бенжамен. Если вдуматься, она впервые отказывалась писать статью. Этим объясняется и ее вспышка в тот вечер, когда Бенжамен высказал ей все, что думал об изысканной журналистике и «тщательно выбираемых сюжетах».
   За все шестьсот километров дороги до своего родного Веркора она так и не остыла. И только увидев штокрозы повсюду вокруг фермы Роша, она поняла, что погорячилась: она ведь вовсе не собиралась бросать этого парня! Продираясь сквозь заросли, она должна была наконец признать, как бы упрямо ни пыталась отогнать эту мысль, что только что разыграла сцену разрыва, как самоуверенная девчонка, чуть было не швырнув любовь своей жизни на свалку. И тут она сказала себе со всей откровенностью: «Ну что ж, так даже лучше!» Нет, она вовсе не хотела бросать Бенжамена, но с недавнего времени в ней зрело желание пришвартоваться здесь, в Роша, подышать свежим воздухом, напиться парного молока, полакомиться утиными яйцами, свежими, с большими желтками... вот она и улизнула, замаскировав эту возможность поправить здоровье под трагедию века... «Что ж, так даже лучше!»
   Это открытие и спасло штокрозы от вырубки под корень. Хотя ее отец-губернатор любил повторять: «Из всех битв, что у меня были, самой безуспешной была борьба со штокрозами». Как-то летним вечером ему особенно захотелось, чтобы Жюли сфотографировала его среди диких зарослей этих растений, которые он называл еще «растительным воплощением мифа о Сизифе». Губернатор, дай ему волю, мог часами разглагольствовать о штокрозах. Жюли сделала этот снимок за несколько дней до его смерти; он казался таким худым в своей белой форме, что если бы выкрасить ему руки в зеленый, а волосы в красный, он сам бы стал точь-в-точь штокроза, «только не такой живучий, моя девочка»...

***
   Была ночь. Жюли вслед за своей мыслью переходила от одного человека к другому, от места к месту, от эпохи к эпохе, от события к событию. Она не могла сосредоточиться. Кто? За что? За что убили ее Бенжамена? Поиски ответа на этот вопрос неизбежно заканчивались массой других, совершенно бесполезных, которые она не переставала задавать себе все те два месяца, что пробыла в Веркоре: «Что я к нему так привязалась? Или, если не перевирать слова, почему я его так люблю?» Малоссен ведь ничем особо не отличался, чтобы ей понравиться, ему на все было наплевать, он не слушал музыку, не терпел телевидения, ворчал, как старый брюзга, по поводу всего, что печаталось в прессе, клял на чем свет стоит психоанализ, и если у него и были какие-нибудь политические убеждения, они, должно быть, вилами по воде писаны и не читабельны ни для кого, кроме самого Малоссена. Как ни крути, Бенжамен с любой точки зрения был полной противоположностью колониального экс-губернатора Коррансона, отца Жюли, который посвятил свою жизнь борьбе за предоставление колониям независимости, который жил Историей, дышал Географией и который умер бы, лиши его возможности узнавать каждый день что-то новое о мире. Малоссен был настолько же домашним, тяжелым на подъем, насколько его антипод был в душе кочевником без особых привязанностей (губернатор, например, сбыл свою дочку в пансион, и мысли о ней посещали его лишь в связи с воспоминаниями о неудержимо быстро пролетавших каникулах), и, чтобы довершить картину сравнения, добавим, что губернатор, начав с травки, кончил на игле, как безмозглый сопляк, тогда как Малоссена один вид шприца ввергал в гнев, подобный разве что негодованию испанского инквизитора.
   Подумать только, и этот Малоссен кончил свои дни с пулей в голове.

***
   Занимался день, и Жюли знала теперь то, что, впрочем, она знала всегда: единственная причина, по которой она любила этих мужчин, только этих двоих, в том, что они были комментарием к этому миру. Нелепое определение, но Жюли не знала, как иначе выразить свою мысль: Шарль-Эмиль Коррансон, экс-губернатор колонии, ее отец, и Бенжамен Малоссен, «козел отпущения», ее возлюбленный, сходились в одном: они служили комментарием к этому миру. Бенжамен был сам себе и музыка, и радио, и пресса, и телевидение. Бенжамен, который лишний раз носу не покажет за порог своего дома, Бенжамен, такой необщительный, этот Бенжамен знал, откуда дует ветер его времени. В своей «палате для выздоравливающих», под боком у Бенжамена, Жюли провела долгие месяцы, так близко ощущая пульсацию жизни, как если бы она находилась в самом чаду какого-нибудь сражения века. Можно было выразить это по-другому, можно было сказать, например, что и губернатор, и «козел отпущения» – оба имели ясное представление о своем времени, что Малоссен в какой-то мере был живым напоминанием о Коррансоне: «Я мечтаю о человечестве, для которого не было бы ничего важнее счастья своего соседа по лестничной площадке», – заявлял губернатор.
   Бенжамен был воплощением этой мечты.

***
   «Думай, Жюли, думай, не время лить слезы, сейчас главное – понять: кто? за что?»
   Потому что стоит приглядеться и сразу становится ясно: кем бы они ни были, что губернатор, что Бенжамен, – в настоящий момент они уже ничего собой не представляют.

***
   – Жюли!
   Голос ребенка из-за двери.
   – Жюли!
   Жюли не реагирует.
   (Бедный Жереми, вскочивший на сцену, Жереми, тщетно вглядывавшийся во мрак кишащих головами трибун Дворца спорта; Жереми, кричащий душераздирающим голосом: «Кто это сделал?!»)
   – Жюли, я знаю, что ты там! – Он барабанил в дверь. – Открой!
   Еще и это, дети Малоссена, то есть дети его матери... «семейка чокнутых»...
   – Жюли!
   Но Жюли окаменела, заперев на замок свое сердце: «Извини, Жереми, я не могу пошевелиться, я по уши в дерьме».
   – Жюли, ты должна мне помочь!
   Он уже орал во всю глотку и бил в дверь ногами.
   – Жюли!
   Потом он утомился.
   – Жюли, я хочу помочь тебе, одна ты не справишься...
   Он догадался, что она собирается делать.
   – Я сообразительный, ты знаешь.
   Жюли нисколько не сомневалась.
   – Я знаю, кто это сделал и почему...
   Везет тебе, Жереми, а я вот нет. Пока нет...
   Стук возобновился с удвоенной силой. В ход пошли и кулаки, и пятки. Потом все смолкло.
   – Ну и ладно, – сдался Жереми, – я это сделаю сам.
   «Ничего ты не сделаешь, Жереми, – подумала Жюли. – Там, внизу, тебя уже кое-кто поджидает, Хадуш, или Симон, или старый Тянь, или Мосси, или все вместе. Они, верно, пообещали в память о Бенжамене, что хватит с тебя и одного поджога коллежа в твоей жизни. Ничего ты не сделаешь, Жереми, Бельвиль следит за тобой».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация