А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инго и Инграбан" (страница 4)

   – Архимбальд! – послышалось из одного угла зала.
   – Эгго! – раздалось с другой стороны.
   «Там предводили сотней ратников исполин-туринг Архимбальд и его племянник Эгго, опытный в ратном обычае римлян. Они опустились на землю на одно колено, прикрылись щитами из дерева липы и стояли тройной оградой щитов, ощетинившись копьями. И снова ринулись вперед аллеманы; щиты задрожали под ударами секир, копья пронзали броню и мужей; длинными рядами ложились мертвые, а над трупами неслась толпа, щит к щиту, грудь против груди, подобно бою быков за плотной оградой. И покинуло аллеманов воинское счастье; они попятились назад, устрашенные множеством умиравших соотечественников. Закатилось солнце, и ратное счастье погибло. Рассыпались отряды, устремляясь к берегу реки, за ними, с ножами и копьями, мчались римляне, что стая псов за оленем; в Рейн прыгала бегущая рать, испуская громкие крики, победители с берега метали копья в гущу мужей и коней, мертвых тел и умиравших витязей. И речные ундины, растопырив когтистые руки, увлекали витязей в глубину, в свои жилища».
   Певец умолк; громкие стоны послышались в собрании и только кое-где радостные восклицания, а князь напряженно прислушивался к взрывам горя и радости. Но Фолькмар продолжал, сменив грустные звуки могучей песнью:
   «Кесарь подошел к берегу и с улыбкой взглянул на бедствие мужей. Он кликнул своего знаменосца, носившего изображение дракона – красное чудище, сотканное из пурпура, в которое римский бог вложил тайну побед. «Распусти змея над волнами, – сказал он, – и пусть он покажет зубы свои и сверкающее жало гибнущему народу. Пусть высоко поднимется он в воздух к чертогам умерших, и когда они станут воздыматься на облаках, пусть он оскалит зубы; римский змей преградит им путь, и пойдут они назад, дорогой рыб, в мрачную глубину, в обитель Гелы». Но за это глумление отомстил последний витязь, упорно стоявший против римлян – Инго, сын Ингберта, из страны вандалов, царский сын из рода богов. Он ратовал бок о бок с королем Атанарихом, в передних рядах, на страх римлянам. Когда военное счастье изменило ему, Инго отступил со своим отрядом, следовавшим за ним по стезе войны из страны в страну; медленно и гневно, словно ворчащий медведь, отошел он к берегу, где у подножья скалы стояли челноки. Туда собрал он женщин, прорицательниц судеб, кровеутолительниц, и принудил их отплыть, чтобы священные жены избежали меча римлян. И певца заставил он войти в челн, а сам великодушно оградил место отплытия оружием и ратниками. Отвязали веревки, и челноки понеслись по зеленым волнам, под свист римских копий; враги напирали, и с трудом бился отряд в последнем бою у подножья скалы. Вдруг витязь увидел на скале, над своей головой, римского дракона, свирепого змея, – и одним прыжком прорвал он ряды римской стражи, вскочил на скалу, медвежьей хваткой поднял великана-знаменосца и сбросил его со скалы. Бездыханный римлянин упал в волны, а витязь, испустив бранный клич и подняв знамя, бросился в реку. Крик ярости вырвался из груди римлян, и чтобы отомстить на глазах у кесаря за горький позор, убить смельчака, спасти священное знамя – мужи и кони, как безумные, побросались в реку. Но змей и победоносный витязь неслись вниз по пенистому потоку. Еще раз увидел я приподнятую и потрясающую знаменем руку, а затем уже не видел ее. Смущенный кесарь велел искать знамя на обоих берегах реки; два дня спустя один лазутчик нашел далеко внизу по течению, на берегу аллеманов, сломанное древко знамени, но неприятельского змея никто не нашел. Тогда в души мужей, находившихся на берегах Рейна, возвратилось мужество: погибла в потоке тайна побед кесаря, и близились к римской рати карающие беды. Узнав о дурном предзнаменовании, остановились в пути послы каттов, ехавшие предложить союз римскому народу. Могучая рука отомстила победителю за его глумление, но отошел от мира витязь, король Инго».
   Певец умолк, склонившись головой к лире; в зале воцарилось безмолвие, будто после похорон; но глаза мужей сверкали, оживились их лица, а более всех лицо чужеземца. Еще когда певец входил в зал, задев при этом одежду Инго, то тот наклонил голову, и не без неудовольствия заметил Вольф, что Инго меньше, чем приличествует воину, обращал внимание на рассказ Фолькмара; увидев это, застольники стали указывать на него и обмениваться насмешливыми речами.
   Но когда певец начал повесть о битве из-за знамени, то Инго приподнял голову, розовым светом озарилось лицо его, и так светел и лучезарен был взгляд, брошенный им на певца, что никто не мог отвести от него очей; и золотым сиянием колыхались кудри вокруг восторженного лика Инго.
   – Взгляни туда, Фолькмар! – раздался женский, дрожащий от волнения голос, и глаза всех устремились туда, куда указывала рука Ирмгарды.
   Певец поднялся и пристально взглянул на чужеземца.
   – Духи потока возвратили витязя! – с ужасом вскричал он, но вслед за тем выступил вперед. – Да будет благословен день, когда я узнал тебя, витязь Инго, сын Ингберта, спаситель мой, последний воитель в битве аллеманов!
   Гости повскакали со своих мест, зала дрогнула от радостных криков. Певец подошел к Инго, склонился к его руке и воскликнул:
   – Живого осязаю я тебя, и никогда еще песни мои не получали такой награды!
   Он подвел чужеземца к столу князя, который, с увлажненными глазами поспешил навстречу Инго.
   – Благословляю тебя, витязь! Тяжкое бремя спадает сейчас с сердца моего: я знал, что нельзя утаить славу героя. Приветствую в моем доме тебя, старинного гостя! Подайте кресло, юноши, да присоединится князь к сонму благородных мужей моего народа. Вина, подчаший, и за благоденствие царственного витязя, сына богов наших, выпьем римского напитка из римских золотых кубков!

   3. Искренние сердца

   Рано утром шла Ирмгарда к лесу по росистой траве. Белый туман клубился по земле и, подобно одежде водяных духов, стлался вокруг деревьев. Из луговых паров восставал светлый облик девы; веселая сердцем, с распущенными волосами, с зардевшимися щеками она пела, издавала радостные возгласы и, подобная богине полей, бежала среди дрожащих облаков. Она видела и слышала, что значит доблесть и что возносит человека из юдоли ужаса и смерти в сонм великих богов; все преклонялись перед геройской доблестью того, кто тайно нравился ей и был искренен, как никто. Она поднялась по горной дороге до того места, откуда дом ее отца уже не был виден за деревьями, и, одинокая, остановилась среди леса и скал; под ней шумел поток, над ней неслись светлые облака зарождающегося дня. Она поднялась на скалу и огласила горы и воды словами песни, слышанной ею в чертоге. Радостно повторяла она то, что сохранилось у нее в памяти из песен Фолькмара, и дойдя до броска на Рейн, восхищенная, она с восторгом запела: «Вы, разумные птички лесные, посланцы богов, и вы, крошечные эльфы под кустами папоротника, послушайте еще раз!» И она повторила слова песни. Взгрустнулось ей, когда витязь исчез в речном потоке. И чувствительная девушка излила свое волнение в новых, словах, еще раз пропела плач певца, и песня молодой женщины, эхом отразившись от скал, перекрыла голоса лесных птиц и тихое журчание горного ручья.
   Вдруг неподалеку от нее в ручей скатился камешек; она взглянула в ту сторону и узнала человека, одетого легким покровом ундин, который прислонился к древесному стволу. Витязь, славу которого она вещала лесу, воочию стоял невдалеке, и когда смущенная Ирмгарда отступила назад, она услышала его умоляющий голос:
   – Продолжай петь, чтобы из уст твоих узнал я, что делает человека счастливым. Звуки голоса твоего приятнее мне, чем все искусство Фолькмара. Когда певец пел, и чертог гремел кликами мужей, я все думал о тебе, с гордостью радуясь, что и ты услышала весть.
   – Устрашенные, скрылись при виде твоем слова, – ответила Ирмгарда, стараясь оправиться от неожиданного появления Инго. – Я смелее говорила с тобой под сиреневым кустом, – продолжала она, – хотя и тогда ты мало нуждался, витязь, в моих советах; вспоминая об этом, я краснею теперь от моего неразумения. Не насмехайся же надо мной: у нас, лесных обитателей, речи прямы и простодушны помыслы. Но тяжко мне сознавать, что дважды из уст моих ты слышал известное тебе; если бы я знала, кто ты такой, я затаила бы доброе о тебе мнение, и теперь еще мне стыдно, что ты подслушал меня.
   – Если ты благосклонно думаешь обо мне, Ирмгарда, – попросил гость, – то не скрывай этого, потому что изгнаннику редко приходится слышать сердечные слова из уст доброй женщины пусть певец воспевает его подвиги, пусть хозяин пьет за его здоровье, но все же пришлец чужд семейству и кругу друзей; вряд ли знатный отдаст свою дочь за бедняка, и значит, не оставит изгнанник сыновей, которые гордились бы его подвигами.
   Ирмгарда насупилась.
   – Но позволь, – продолжал Инго, – поведать тебе тайну души моей, и если не гнушаешься ты доверием моим, то сядь здесь, на камень, и выслушай мой рассказ.
   Ирмгарда послушно села, а Инго встал перед ней и начал:
   – Узнай, что случилось со мной после битвы аллеманов. Сияли звезды, изнеможенный лежал я на каменистом берегу реки, обвив римское знамя вокруг слабой руки, ночной ветер стонал по умершим, шумели волны, охладело мое тело и омрачился мозг. Вдруг надо мной склонилось скорбное лицо – то была прорицательница судеб аллеманов, вещая жена, наперсница богов.
   «Тебя ищу я, Инго, между трупами мужей, – сказала она, – желая спасти твою жизнь, подобно тому, как спас ты мою.»
   – И подняв меня, она одела меня теплыми покровами, дала целебного напитка и, отделив копье от чуждого знамени, с молитвой бросила сломанное древко в реку. В чаще лесной укрыла она изнеможенного и, подобно матери, день и ночь сидела у ложа моего. При расставании она взяла пурпурное знамя и сказала:
   «Вот нити, которыми управляет судьба твоя. Боги предоставляют витязю выбор: отбросишь ты от себя талисман, сотканный руками римлян – и состаришься ты в мирной тиши, неведомый народу, покладистый в жизни и свободный от рока. Но сохрани пурпуровое изображение с коварными глазами и огненным языком – и певцы воспоют тебе хвалу в сонме воинов, и славно будет жить в народе память о тебе; опасайся, однако, что дракон испепелит и тело, и жизнь твою. Выбирай любое, Инго, ибо боги устраивают судьбу мужа по его мыслям, и из его подвигов выпадают жребии, тяжкие и добрые; как бросишь его, такова и будет твоя судьба».
   – Тогда я сказал:
   «Давно уже боги и дела праотцев определили мою участь на земле; не могу я – тебе известно это – лениво лежать на мягких мехах: ратовать с товарищами в передних рядах, воссылать мужей в чертоги богов – вот мое призвание! Хотя я пришелец среди чужих родов, но не страшусь я указующего перста жены судеб; с твердым духом хочу я шествовать среди витязей, смело доверяясь своему мужеству, и никогда не стану скрывать я головы от лучей солнца».
   – И взяв в руку пурпур, она отделила головы дракона от извивающегося тела; головы сохранила, а ткань с изображением туловища бросила в пламя очага.
   «Быть может, – сказала она, – таким образом отделю я горькую долю от дней твоих».
   – Высоко поднялось пламя, едкий дым наполнил пещеру, она побежала вон, увлекая меня за собой. Перевязав головы ивовыми прутьями и затянув узлом, она шепотом пропела песню и дала мне связку в кожаной сумке, чтобы я хранил ее втайне ото всех.
   «Это спасает от воды, но не спасет от огня; поручаю жизнь твою охране богов».
   – Вот тайна моей жизни, и я охотно доверяю ее тебе. Не знаю, что суждено мне богами, но открываю тебе, чего никто не знает. С того времени, как прибыл я в вашу страну, изменились помыслы мои, и приятнее мне сидеть подле тебя или на коне мчаться по лугам, нежели с коршунами следить за бранными тревогами. Очень изменились мысли мои, и тяжко удручен дух мой, что я скитался, а то не слишком бы тревожила меня участь моя: я полагаюсь на собственную руку и благосклонность богов, которые, быть может, приведут когда-нибудь изгнанника на родину. Но теперь ясно мне, что унесусь я, подобно этой сосне, мечущейся в зыбких волнах.
   И он указал на ствол молодой сосны: оторванная от почвы, с землей и мхом, она неслась в водовороте потока.
   – Все меньше и меньше становится глыба земли, она осыпается, – мрачно заметил Инго, – и наконец дерево погибнет между скал.
   Ирмгарда поднялась и напряженно проследила за путем дикого ствола, который несся по течению, порою поднимался вверх в водовороте волн и наконец почти исчез в тумане и брызгах.
   – Остановилось! – вдруг закричала Ирмгарда и побежала к тому месту ручья, где дерево зацепилось за выдававшуюся косу. – Взгляни сюда, вон оно, зеленое, на нашем берегу. Очень может быть, что оно врастет в землю.
   – И тебе это любо, скажи?! – страстно воскликнул Инго.
   Ирмгарда промолчала.
   Солнце показалось из-за туч, озарив своими лучами светлый облик девушки; золотом искрились волосы вокруг ее головы и плеч, и с опущенными глазами, зардевшимися щеками стояла она перед Инго. Сердце затрепетало в нем радостью и любовью, и почтительно подошел он к ней; но Ирмгарда стояла неподвижно, и только защищаясь легким движением руки, она с мольбой прошептала:
   – Красное солнце видит!
   Инго горячо поцеловал ее, молвив милому солнцу:
   – Приветствую тебя, кроткий властелин дня; будь ласков к нам и храни виденное тобой!
   Он еще раз поцеловал ее, ощутив своими губами ее теплый рот. Но когда он хотел обнять ее, то Ирмгарда подняла руку и страстно взглянула на него, однако щеки ее побледнели, и движением руки она указала ему на горы. Инго повиновался и пошел, когда же, оглянувшись, он посмотрел на нее, то, озаренная светом солнца, она стояла на коленях перед деревцем, с мольбой подняв к небу руки.
   Утром того же дня в доме Ансвальда собрались благородные мужи и мудрые старцы, начальники общин и испытанные воины, и уселись они в креслах, поставленных рядами по обеим сторонам очага. Хозяин сел посредине, за его креслом стоял Теодульф. Гильдебранд запер дверь, и князь сказал собранию:
   – В дом мой пришел Инго, сын короля Ингберта, связанный со мной узами гостеприимства со времени отцов наших. Я прошу для него у народа права гостеприимства, чтобы не только в доме моем, но и в стране нашей он был в безопасности от всяких врагов, чтобы находил он право против злодеев и защиту в оружии соседей против каждого, кто покушался бы на его жизнь и честь. Просителем стою я перед вами за достойного человека, и от вас зависит окончательный выбор.
   За словами этими наступила глубокая тишина, наконец поднялся Изанбарт. Длинными прядями ниспадали белоснежные волосы вокруг покрытого рубцами лица, высокий стан его опирался на посох, но могуч был голос старца, и почтительно слушали его мужи.
   – Тебе, князь, подобает говорить, и ты сделал это. Мы привыкли, чтобы народу давал ты, но если ты сам просишь у народа, то сердца наши готовы исполнить желание твое. Славен муж этот, и что он именно таков, а не какой-то лжец-проходимец, за то ручается песня певца, знак гостеприимства, сличенный тобой, но больше всего – доблесть его лица и тела. Но мы поставлены стражами благосостояния многих, тревожные времена требуют осторожности, поэтому надобен нам строгий совет и согласие мнений, которые, быть может, разъединяют витязей нашего народа.
   Он сел, и соседи почтительно кивнули. Вдруг поднялся Ротари, благородный муж из древнего рода, человек тучный, с красным лицом и рыжеватыми волосами, добрый бражник, удалой боец и веселый хороводник; в насмешку молодежь прозвала его «краснощеким королем».
   – По-моему, – сказал он, – утренний совет должен быть, подобно утренней выпивке, краток и крепок. Нечего тут кажется, долго токовать. Недавно мы пили вино за его здоровье, значит, не следует сегодня наливать воды в его чашу. Он витязь, и в пользу его говорят два добрых поручителя: песня певца и наша благосклонность. Голосом моим я даю ему право гостеприимства.
   Старики улыбнулись такой горячности, а люди помоложе громко изъявили Ротари свое одобрение. Тогда поднялся Зинтрам, дядя Теодульфа, человек безбровый, белоокий и с тощим лицом, суровый господин, грозный для врагов, но мудрый в совете и уважаемый при дворе короля.
   – Благосклонен ты к нему, князь, и он заслуживает этого, говорите все вы. И я охотно бы приветствовал его как гостя, что порой делаем мы для путника, похвала которому, и не возвещается устами певца. Но желания сердца моего сдерживаются одним сомнением: другом ли нашим явился он с чужбины? Не все молодые воины деревень наших находятся у домашних очагов, не забываю я и о тех, кто отправился на чужбину за славой и золотом. Кто из наших родичей ратовал за одно с аллеманами? Ни одного не знаю я. Но в римском войске есть отважные бойцы, наши соотечественники; если они враги пришельцу, то можем ли мы считать себя его друзьями? Если они пали в бою, то в селениях наших раздастся погребальный плач. Но кто же сразил их? Быть может – отважный в боях муж, который сам похвалялся этим за столом. Можем ли мы предложить гостеприимство недругу, враждебно пролившему кровь нашу? Сделал ли он это я не знаю, но если и не сделал, то только случайно, и не было у него такого намерения, так как он сражался за короля Атанариха. В римских войсках, слышал я, поговаривают, будто кесарь обязан своими победами только союзникам, говорящим на нашем языке; подобно великанам, краснощекие сыны нашей страны возвышаются над черноокими чужеземцами. И кесарь награждает их запястьями, почестями и высшими должностями. Спросите в Риме о могучем воине и гордом властелине, и римские торгаши с завистливым взором ответят: «Все это – германская кровь». Где найти нашей молодежи воинскую честь и благосклонность богов, если оружие наше станет мирно ржаветь в стране? Куда отправится избыток сил из селений наших, если кесарь не откроет путникам сокровищницы своей? Поэтому говорю я, что полезно нам его царствование, и ратующий против него – противится нашим пользам. Берегитесь, чтобы чужеземец не преградил нашим мужам дорогу, ведущую благородных витязей к богатству и почестям.
   Мрачно сидели мужи, опечаленные тем, что Зинтрам сказал правду. Но молчание, нахмурив густые брови, прервал Беро, отец Фриды, дюжий землепашец.
   – Ты услал брата своего в римское войско, – медленно и грубо проговорил он, – а теперь спокойно сидишь на его земле; не удивляюсь я после этого, что хвалишь ты чужое племя. Но не на радость земледельцу заносчивые парни, которые возвращаются из походов на римские земли, потому что плохие они соотечественники: хулители наших обычаев, хвастуны и лгуны. Поэтому говорю я, что римские походы – гибель для нашего народа. Если наши молодые воины поступают на службу к чужим военачальникам, то делают они это на свой страх и риск, а не по выбору или назначению народа. Но я хвалю любовь к родному дому, честные удары топора и мирную жизнь с соседями, чтящими моих богов и мой язык. Теперь мы в мире со всеми; если аллеман, человек добрый, придет сегодня к очагу нашему, то мы посадим его у огня; но пусть явится завтра римский воин, честно поступающий по отношению к нам, и мы сделаем, быть может, то же самое. Оба они должны мирно жить по нашим законам, но если они станут завидовать друг другу из-за воздуха или огня очага, то пусть возьмут мечи свои и за деревенской околицей боем покончат с распрями. Удары – это их дело, а не наше. Поэтому говорю: здесь доблестный муж, и римлянин он или вандал, я все равно приветствую его за нашим столом. Мы остаемся хозяевами и сумеем обуздать его, если он нарушит спокойствие страны.
   Сказав это, он сердито сел на свою скамеечку, а старики одобрительно забормотали. Тогда поднялся Альбвин, благородный муж; говорили, будто у него с незапамятных времен поселился под бревенчатой крышей домовой, и ночью укачивает он детей его семейства, отчего они и не растут, подобно другим людям – все его родичи были малы ростом, но приветливы на вид и ласковы словами. И Альбвин сказал:
   – Быть может, тебе удастся, князь, примирить мнения начальников и соседей. Все они желают добра витязю, пришедшему с войны к очагу твоему; опасаюсь только, чтобы впоследствии не стал он соотечественникам в тягость участью своей, потому что негоже именитому мужу праздно лежать под кровом хозяина. Он соберет приверженцев и создаст себе врагов, и чем громче слава мужа разнесется по стране, тем больше товарищей соберется с ним в путь. Мы не настолько скупы, чтобы считать дни, в течение которых укрывали мы путника, но нам не известны помыслы витязя, а потому да будет мне дозволено спросить об этом хозяина. Если пришельцу потребны отдых и кров на короткое лишь время, то не для чего тут и совещаться, но если он намерен окончить дни свои в среде нашего народа, срубить себе дом на этой земле, то мы должны зрело обсудить не только благо чужеземца, но и наше собственное.
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация