А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Итальянский фашизм" (страница 1)

   Николай Устрялов
   Итальянский фашизм

   Краткое предисловие к книге Н.В. Устрялова
   «Итальянский фашизм» (1928, 1999)

   Имя профессора Николая Васильевича Устрялова (1890–1937) прочно связано с идеологией, которую он сам называл национал-большевизмом (сменовехизмом или сменовеховством). Возникнув еще во время гражданской войны как реакция на потерю страной патриотического императива, оформившись одновременно с выходом в 1921 году в Праге сборника «Смена вех», эта идеология стремительно завоевывала тысячи русских интеллигентов как в России, так и в эмиграции, привлекая симпатии даже в руководстве ВКП(б) (известна поддержка нововеховцев Лениным, еще более – Троцким, Луначарским, Фрунзе и, конечно, Сталиным). Примерно в то же время возникают журналы «Смена вех» (Париж), «Новая Россия» (Петроград), газета «Накануне» (Берлин) и многие другие органы печати, пропагандирующие сменовеховство. Сборник «Смена вех» переиздается Госиздатом многотысячным тиражом в Твери и Смоленске и благополучно расходится. Основные постулаты новой идеологии – безоговорочное признание революции 1917 года и активное «возвращенчество».
   Однако, несмотря на обилие человеческих судеб, так или иначе вовлеченных в сменовеховское движение, круг его идеологов, как теперь видится, пересекающийся с официальными идеологами большевизма, был достаточно узок и закрыт. Лидирующую роль среди авторов сменовеховских изданий играла ограниченная группа общественно-политических деятелей: С.А. Андрианов, А.В. Бобрищев-Пушкин, Н.А. Гредескул, Г.Л. Кирдецов, Ю.В. Ключников, И.Г. Лежнев, С.С. Лукьянов, Ю.Н. Потехин, В.Г. Тан-Богораз, С.С. Чахотин. Особняком среди всех, причисляющих себя к сменовеховцам, стоял бывший член партии Народной свободы, экс-министр колчаковского правительства Н.В. Устрялов.
   Уроженец Санкт-Петербурга, калужский дворянин Николай Устрялов, в 1913 году с дипломом I степени окончил Московский университет «и был при нем оставлен для приготовления к профессорскому званию по кафедре энциклопедии и истории философии права». В 1916 году в «Русской мысли» выходит первая работа молодого ученого «Национальная проблема у первых славянофилов», с докладом по которой он выступил (тоже впервые) в марте 1916 года в Московском религиозно-философском обществе. В этой работе, написанной под сильным влиянием Данилевского и Леонтьева, было рассмотрено учение о нации у Киреевского и Хомякова. Именно здесь Устрялов невольно формулирует идейные предпосылки своего будущего национал-большевизма: «Жизненные испытания не подрывают веры в мировое признание родины, но изменяют взгляд на формы его конкретного воплощения».
   Летом 1917 года, уже будучи приват-доцентом и сложившимся кадетом, Устрялов ездит по городам России с курсом лекций по государственному праву, заезжает и на фронт. В конце 1917 года он избирается председателем Калужского губернского комитета партии конституционных демократов. В начале 1918 года Устрялов вместе с другими молодыми кадетами Ключниковым и Потехиным начинает издавать еженедельник «Накануне», в котором печатаются Бердяев, Кизеветтер, Струве, Белоруссов. Параллельно трибуной для них служит и газета Рябушинского «Утро России».
   Именно в это время и начинает закладываться действительная основа будущей идеологии, позднее получившей наименование национал-большевизма. Позиция устряловцев, направленная против односторонней ориентации на Антанту, на политику «открытых рук» и на мир с Германией привела к изоляции Устрялова на съезде кадетской партии в мае 1918 года, а в дальнейшем (и это крайне важно) – к отходу от принципиальной для либералов ориентации на правовое государство, к противопоставлению правовой и государственной идеологий, что послужило почвой для «смычки» с большевизмом, сопровождавшейся неизбежной апологетикой конкретных большевистских правителей.
   Летом 1918 года Устрялов читает курс популярных лекций в Тамбове, в конце того же года он покидает Москву и уезжает в Пермь (в январе 1919 года его избирают профессором Пермского университета), а оттуда, в начале 1919 года, в «белый» Омск, где встречается со своим другом и соратником по партии Юрием Ключниковым. Осенью 1919 года он избирается председателем Восточного кадетского бюро, активно и успешно агитирует за введение Колчаком «чистой диктатуры».
   После поражения Колчака в январе 1920 года Устрялов эмигрирует из России и поселяется в русском Харбине, долгие годы читая лекции на Харбинском юридическом факультете, одновременно сотрудничая в газетах «Новости жизни», «Герольд Харбина», «День юриста», «Утро». С начала 1925 года он также работает в Учебном Отделе КВЖД, дослужившись к 1928 году до директора Центральной библиотеки.
   В 1920 году уже в Харбине Устрялов издает сборник статей «В борьбе за Россию», являющийся идейной основой «Смены вех», в 1925 году выходит второй эпохальный сборник его статей «Под знаком революции» (переиздан в 1927 году), вызвавший шумные дискуссии в советской среде. Летом 1925 года «харбинский одиночка» совершает поездку в Москву (см. книгу «Россия (у окна вагона)», 1926), после которой принимает решение до времени не возвращаться в СССР. Кроме перечисленных к харбинскому периоду жизни Устрялова относится также ряд таких программных его работ, как: «На новом этапе» (1930), «От НЭПА к советскому социализму» (1934), «Наше время» (1934). Особый интерес вызывают глубокие исследования Устряловым разновидностей бурно развивающегося фашизма («Итальянский фашизм», 1928; «Немецкий национал-социализм», 1933).
   В результате разгрома в СССР сменовеховского движения, закрытия ряда эмигрантских нововеховских изданий Устрялов снова оказывается в одиночестве, и постепенно на рубеже 30-х годов мысль его эволюционирует сперва к сомнению относительно правильности позиции «Смены вех», а затем и к отказу от идеологии национал-большевизма в пользу большевизма (по его словам, «Сталин – типичный национал-большевик.»). Завершением этой эволюции стало возвращение Устрялова в СССР в мае 1935 года, вскоре после продажи КВЖД Японии.
   Некоторое время до своего ареста Устрялов работал профессором экономической географии Московского института инженеров транспорта, сотрудничал в центральной печати. На принятие «сталинской» конституции последовательный отрицатель правового государства откликается статьей «Рефлекс права». Вскоре по неподтвержденному обвинению в том, что он «с 1928г. являлся агентом японской разведки», а в «1935г. установил контрреволюционную связь с Тухачевским», Устрялов был арестован, затем осужден и в тот же день расстрелян, была также репрессирована его жена. Волна реабилитации 50-х годов не коснулась Устрялова, решение о начале его посмертного восстановления в правах было принято относительно недавно.
* * *
   Несмотря на соблазнительное мнение некоторых исследователей (напр., М.Агурского), национал-большевизм Устрялова никак нельзя связать с каким-либо порождением славянофильства, так как первый никогда не признавал приоритет основоположников последнего (Хомяков) – сперва Церковь, а уж затем государство. Скорее речь может идти о своего рода нравственной мутации: Устрялову явно не импонирует Константин Аксаков с его утверждением, что русский народ – народ отнюдь не государственный; не захватывает его и аксаковский пафос: «пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла».
   Для Устрялова Государство всегда было с большой буквы. Его притягивает государственное величие, воплощенное в Петре Великом («Политическая доктрина славянофильства», 1925), не вызывает раздражения и «петербургский период» русской истории («Судьба Петербурга», 1918), истово ненавидимые всем цветом раннего славянофильства. Ему не приемлемо кошелевское: «Без православия наша народность – дрянь». С этим вполне коррелирует и критика Устряловым федоровского «Общего Дела» («Проблема прогресса», 1931), «натуралистический оптимизм» которого ассоциируется у него не иначе как с непониманием трагичности, катастрофичности всей человеческой истории.
   В то же время Устрялов – честный и скрупулезный диалектик. Немного найдется исследователей, не побоявшихся открыто и серьезно рассуждать о «стихии государства». Лишь гениальные единицы в состоянии «подняться» до мифологизации русского народа как народа истово государственного, мистифизировать идею Государства, поставив последнее не в пример «выше общества». Непротивление Государству насилием – постоянный лейтмотив политической мысли национал-большевизма. При этом поражает устряловский титанизм всегда принимать власть такой какова она есть, во всей ее фактической неприглядности. Диалектика Гегеля применительно к новейшей русской истории постепенно превращается для Устрялова в политический фатализм, и в этом смысле харбинский мыслитель поистине является духовным наследником бесконечного русского иосифлянства.
   О.А. Воробьёв
   26 июля 1998г.

   1. Предисловие

   В ряду глубоких изменений внесенных в мир мировою войной, особое внимание привлекает к себе своеобразный кризис государственных форм, связанных с характерными новыми явлениями в области политической жизни. Конечно, не война породила эти явления, – напротив, она сама явилась результатом и признаком их созревающей реальности. Она лишь их обнаружила, подчеркнула, заострила. Они зрели в недрах XIX века и, как видно, представляют собою нечто естественное и закономерное.
   Нередко приходится слышать, что наиболее поучительными и показательными участками современного мира цивилизованных народов должны быть признаны две страны: Россия и Италия. Указывают, что послевоенные революции в этих странах, при всей их внешней полярности, отмечены одинаково печатью яркой исторической оригинальности, некоей знаменательной новизны. Если грандиозность размаха и масштабов русской революции ныне уже вряд ли в ком вызывает сомнения, если в облик преображенной великою революцией русской государственности всматриваются отовсюду пытливые и пристальные взоры, – то нельзя отрицать, что и итальянские события последнего десятилетия привлекают к себе достаточно зоркое внимание, весьма напряженный интерес.
   Все чаще и чаще встречаешь в государственно-правовой литературе признания, что именно Россия и Италия становятся ныне волею судьбы в центре и фокусе общего внимания[1]. Падение Габсбургов, Гогенцоллернов и султанов не слишком потрясло мир и не заставило ученых обратиться к пересмотру некоторых, уже поседевших за столетнюю свою жизнь, государственно-правовых представлений: словно лопнул Морган или Ротшильд, не более! Но события в России и Италии ставят в порядок дня вопрос о существенной переоценке целой цепи начал, на которых покоилось конституционное и демократическое государство. Новые формулы выдвигаются жизнью. Новые притязания заявляют о себе. Свежие силы пробивают себе дорогу. Осуществляются поучительнейшие опыты, словно мерцает какая-то новая эпоха: так в 1789 году провозглашала неслыханные тогда на европейском континенте лозунги великая французская революция…
   Настоящий очерк посвящен фашизму. В русской литературе до сего времени это явление недостаточно освещено. Вокруг него больше плачут и смеются, кипят и бушуют страсти, и мало кому досуг пристальнее в него всмотреться. Одни проклинают его, как опасного классового врага, другие, напротив, благословляют, как якорь спасения… Россия. Но прежде всего надлежит основательнее с ним познакомиться, познать его существо.
   Именно эту задачу и ставит себе в первую очередь настоящий очерк. Он больше рассказывает, излагает, нежели оценивает и размышляет. Рассказывает историю фашистского движения и пытается вскрыть ее предпосылки, рисует идейный и социально-политический облик фашизма, поскольку он выступает из собственных слов самих фашистских деятелей, а также из реальных дел фашистской партии и власти. Конечно, безусловный «объективизм» невозможен уже при самом восприятии социальных явлений и самой постановке социальных проблем, но меньше всего данная работа задается какими-либо посторонними беспристрастному исследованию и имманентному предметному анализу задачами[2].
   Разумеется, фашизм есть принадлежность современной итальянской жизни по преимуществу. Понять его можно лишь на родной его почве. Это не значит, что отдельные его элементы не могут проявляться, в аналогичной обстановке, и в других странах. Но, как данный исторический факт в его конкретности и целостности, он всецело – продукт специфических итальянских условий. История не любит работать по «стандарту», ее пути индивидуальны и неповторимы. Если большевизм есть типично русское порождение и, как таковой, немыслим вне русской истории и русской психологии, – то тщетно было бы изучать и фашизм в отрыве от его индивидуально-исторических истоков. Так называемая «заразительность» обоих этих исторических сил имеет, несомненно, свои пределы и свои законы: si duo faciunt idem, non est idem. «Принципы 89 года» заразили мало-по-малу европейский континент: но становится ли тем самым великая французская революция менее французской, менее национальной, и поймем ли мы ее вне знакомства с оригинальной, индивидуальной обстановкой ее возникновения и развития? И кроме того, – разве каждый зараженный названными принципами народ не переживал и не переживает их по своему?.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация