А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История сыска в России, кн.1" (страница 45)

   Начальник Нижегородского охранного отделения Греш-нер донёс директору Департамента полиции сентября 1904 года:
...
   «В настоящее время из числа заслуживающих по своей деятельности внимания секретных сотрудников мною приобретены: Татьяна Александровна Алакшина (псевдоним Терентий Алексеев Цаплин), привлечённая по делу ареста 19 июня в г. Н.Новгороде тайной типографии, и Михаил Морозов. Этими лицами доставлены мне сведения, представленные при записке от 8 и 25 августа за №1018 и 1078».
   Однако о предательстве Алакшиной ввиду данных ею при Нижегородском губернском жандармском управлении откровенных показаний стали догадываться, и она поспешила перебраться в Самару, где продолжала свою шпионскую деятельность. 7 января 1905 года тот же Грешнер сообщил Департаменту полиции следующие агентурные сведения:
...
   «К самарскому комитету партии социалистов-революционеров принадлежат, как члены таковой, следующие лица: 1) сотрудники „Самарской газеты“ Василий Викторов Леонович, 2) Виктор Васильевич – фамилия пока неизвестна, 3) некто Василий Васильевич Агапов и 4) заведующий страховым отделом в земстве Михаил Иванов Сумгин. Из них Леонович заведует пропагандой среди учащихся, Виктор Васильевич – среди рабочих, на Агапова выдаются адреса явки, а Сумгин предоставляет работу в земстве, как средство к жизни, лицам, привлекавшимся к делам политического характера. В доме №100 по Со-кольничьей улице в квартире девицы Павлы Аникиевой Трофимовой находится конспиративная квартира, в коей устраиваются сходки рабочих, где пропагандируют, вышеназванный Виктор Васильевич, некая Надежда Ивановна Чугунова и молодой человек Григорий Иванович Гришин. Среди учащихся ведут пропаганду некто Анатолий Розаль-ев и сожительница его девица Зося, полька. Для самарской подпольной типографии доставляет шрифт и краску наборщик типографии Жданова Георгий Михайлов Губанов, на коем и держится все дело».
   Несколько позднее тот же начальник охранного отделения, ездивший в Самару для свидания с Алакшиной, уведомил Департамент полиции о выяснении местонахождения печатни – на каком-то хуторе, верстах в 30 от Самары.
   Ввиду серьёзности сведений наблюдение по этому делу было поручено филёрам летучего отряда, находившимся тогда в Самаре, которые, впрочем, ничего особенного не выяснили, и произведённые затем у намеченных лиц обыски никакой типографии не обнаружили.
   Сконфуженная такими результатами своего доносительства Алакшина перебралась в Казань и здесь выкинула «трюк»: она написала «анонимку» прокурору – на себя. Её обыскали, нашли нелегальщину, взяли под стражу, но после соответственного уведомления Департамента полиции освободили.
   Позднее Алакшина появилась (в 1906 году) в Уфе, но и тут ей не повезло: товарищи перехватили её письмо в «охранку», и она была опубликована по поволжским организациям, как шпионка.
   Монакова Антонина, крестьянка. В 1901 году в г. Ни-кольске Вологодское губернское жандармское управление обнаружило в сенях пакет с надписью «Передать домашним. А.Воронецкий», содержащий 4 письма Антонины Монаковой и рукописный устав тайного общества «Кредо».
   При разведке выяснилось, что Воронецкий ведёт нетрезвый образ жизни и даже имел намерение покончить с собой, а также, что он вполне благонадёжен и что Монакова, поссорившись с ним, написала анонимный донос на него жандармскому управлению. Свидетели удостоверили, что Монакова отличается нетрезвым поведением, легко вступает в любовную связь и обыкновенно выдаёт себя за политическую ссыльную, рассказывала о себе, что она дочь генерала, окончила курс в гимназии и привлекалась по выдающемуся государственному преступлению, тогда как в действительности Монакова – дочь крестьянина, нигде почти не училась, несколько раз судилась за кражу и бесписьменность, отбывала за это в Устюгском женском монастыре заключение и была привлечена раз к дознанию за оскорбление Величества.
   По заявлению частного поверенного Бардовского, Монакова, явившись к нему под предлогом просить работы, зазвала его к себе и после того, как Бардовский, побывавши у неё два-три раза, прекратил посещения, стала вымогать у него деньги, угрожая, что в противном случае ему не избежать рук жандармов.
   На дознании Монакова первоначально дала весьма подробные показания об участии своём в тайных обществах
   «Кредо», «Арор», «Защита», а впоследствии объяснила, что все прежние показания её ложны, что она никогда не состояла ни в одном преступном обществе, устав написала, чтобы убедить Воронецкого, что она – государственная преступница, донесла же потому, что её обидели, назвав проституткой.
   Ввиду этого Монакова, уличённая в заочном оскорблении вдовствующей государыни, была подвергнута аресту при волостном правлении на три недели.
   После этого Монакова появилась в Ярославле и представила губернатору записку, более чем на десяти листах, о сношениях своих с местными «радикалами», в которой привела слышанные ею разговоры и т. д. Донос был написан так гладко, что Рогович принял выдумки за чистую монету и собирался приехать в Петербург с особым докладом; его разочаровали, указав, что Монакова – известная мистификаторша.
   Писания Монаковой свидетельствуют о богатстве её фантазии и умении излагать их правдоподобно. Она не имела настоящих связей с революционной средой, и потому обманность её доносов распознать было не трудно.
   Тревога, поднятая Монаковой в ярославской администрации, вызвала следующую заметку, помещённую в №3 (ноябрь 1903 г.) «Листка Северного комитета»: «Предупреждаем наших читателей относительно Антонины Монаковой, она живёт в Ярославле и называет себя то фельдшерицей, то акушеркой, то швеёй. По наведённым справкам, прошлое её очень сомнительное. Советуем держаться от этой тёмной личности подальше».
   Нельзя сказать, чтобы все. предатели выполняли свои гнусные обязанности с лёгким сердцем; некоторых из них, несомненно, мучала совесть, и настолько, что они не могли перенести её укоров и кончали самоубийством. Так, в 1903 году застрелился секретный сотрудник Томского охранного отделения учитель Иван Высотин и около того же времени отравился агент Пермского охранного отделения Серафимович. 22 января 1913 года застрелился в Версале (во Франции) секретный сотрудник Петербургского охранного отделения эсер Пыцин; в Париже покончил с собой (1917 г.) секретный сотрудник заграничной агентуры Русинов (он же Маркин). В том же городе покушался на самоубийство 20 октября 1912 года Морис Стред-няк, заподозренный в шпионстве.
   Другие охранники стыдились своей профессии в такой степени, что когда тайна их жизни открылась, то, боясь ожидавшего их позора, они уходили «в мир небытия». Таких случаев зарегистрировано немало. «Откровенники» кончали не лучше. Выдавший многих по делу «193-х» Георгий Трудницкий покончил самоубийством, другой предатель по тому же делу – Рабинович сошёл с ума в Сибири; Гольденберг, предавший народовольцев, повесился (в 1879 г.) в тюрьме, находясь в заключении; покончил с собой и агент Нижегородского охранного отделения Яроч-кин (Генехин). Иные из предателей старались реабилитировать себя особым путём. Например, секретный сотрудник невского охранного отделения Руденко прострелил 28 мая 1905 года лёгкое своему начальнику – небезызвестному Спиридовичу. Агент белостокского жандарма Гло-бачева – Шляхтер тоже в 1905 году бросил бомбу в помощника пристава Семёнова и заплатил за это 10 годами каторжных работ.
   Секретный сотрудник Екатеринославского охранного отделения Гржиминский для поддержания своего революционного престижа лично участвовал в убийстве начальника конной стражи Мрачека. Охранник Остроумов в Одессе убил сыщика и был приговорён за это к смертной казни.
   Некоторые провокаторы, полагаясь на свою безнаказанность, заходили слишком далеко в своём рвении, и у них выходили недоразумения с официальной юстицией. Антон Сукеник не только подвёл под суд товарищей, но и сам был приговорён в 1914 году к 12 годам каторжных работ. Бундист Радневский, агент полиции, получил по суду 4 года каторжных работ.
   Получалось, что предательство на следствии не избавляло на суде от кары, и очень суровой иногда. Например, Станислав Вольгус и Мартын Гибал, на откровенных показаниях которых был построен большой процесс в Радоме боевой фракции ППС, были присуждены к смертной казни и повешены (октябрь 1906 г.). Антонов, выдавший в Петербурге группу анархистов, был осуждён на 10 лет каторжных работ. Клещ-Клещенко Алексей, агент Одесского охранного отделения, «налётчик», пошёл на 15 лет каторжных работ.
   Не спасло от судебного возмездия звание секретного сотрудника (иркутское охранное отделение) рабочего Афанасьева, который за мошеннические растраты был приговорён в ноябре 1912 года к 4 годам арестантских рот.
   Иногда, впрочем, судебные приговоры имели только символическое значение и смягчались, а то и совсем отменялись, в порядке «монаршего милосердия». Так, осуждённый на каторгу за участие в экспроприации В.П.Кулагин, агент охраны, «по высочайшему повелению» был от наказания освобождён.
   1917 год явил чрезвычайно интересную картину охранного подполья. Революция вскрыла одно весьма пикантное обстоятельство: оказалось, что в составе Советов рабочих депутатов, игравшего такую роль в первый момент переворота, находилось более 30 осведомителей охраны, причём один из них был председателем, трое – товарищами председателя Совета рабочих депутатов, двое – редакторами «Известий» Совета рабочих депутатов, один председателем союза деревообделочников и т. д. Один шпион – Цветков умудрился попасть в Комитет общественной безопасности (в Москве), а другой – Николаев-Ассинский был даже членом комиссии по ревизии Красноярского охранного отделения. Провокатор Деконский состоял в числе кандидатов в Учредительное собрание, а Ильин (из Мелитополя) и печальной памяти Роман Малиновский прошли депутатами в Государственную думу.
   Временное правительство, как известно, отнеслось очень снисходительно к своим политическим врагам. В частности, относительно агентов политической полиции царского режима вполне определённых мер принято не было. Возникшие самочинно в более крупных городах комиссии по обеспечению нового строя, занялись выяснением деятельности охранных учреждений и их служебного персонала, они опубликовали списки секретных сотрудников охраны, образовали «суды чести», к которым привлекли более видных провокаторов, подвергнув их временному задержанию. Приговоры этих судов имели более моральное значение, чем практическое, так как лишали осуждённых «общественного доверия» и т. д. – лишали их того, чем они и не дорожили. Только с переходом власти в руки большевиков некоторым из секретных сотрудников пришлось поплатиться за свои грехи. Так были приговорены к расстрелу революционными трибуналами охранники: Озоль в Петербурге, секретная сотрудница заграничной агентуры Мария Бейтнер в Москве, служивший в Красной Армии Вадецкий и записавшийся в коммунистическую партию Горбунов (в Москве). Кроме того, были казнены в 1917 году: упомянутый выше Малиновский, «еврейский Азеф» – Каплинский и провокаторы: Лобов, Леонов, НАПоляков, А. Романов, СИ.Сколов и ФДАристов. В апреле 1925 года был расстрелян провокатор Н.Курлянд-ский. Возбудили такое судебное преследование против «бабушки провокации» – А.Е.Серебряковой (приговорена к тюремному заключению), был предан суду ещё старый народоволец Окладский.
   Фальшивые показания упомянутого предателя и были «лебединой песней старозаветной провокации».
   Чтобы закончить повесть о злоключениях предателей, приведём два рассказа, довольно обстоятельных, самих «жертв» своего «политического темперамента».
   В 1908 году русская политическая эмиграция в Париже торжественно хоронила известного социалиста-революционера Гершуни. В числе лиц, нёсших венки за гробом покойного, выделялась видная фигура молодого человека с благообразным лицом и длинными волосами. Некоторые спрашивали: «Кто это?» – «Да разве не знаете?» – следовал ответ. – Это художник Праотцев. Вы не видели его картины «Голгофа», на которой в виде распятых изображены Желябов и его товарищи?"
   Л. П.Меньшиков вспоминает:
...
   «Я лично этой картины не видел, но автора её встречал. В 1902 году я был в Киеве. Зубатов поручил мне повидать жившего в этом городе бывшего секретного сотрудника Московского охранного отделения Праотцева, находившегося в то время „не у дел“. Раза два я встретился с этим сотрудником в квартире старшего филёра Зе-ленова, с которым он вёл сношения. Праотцев в одно из этих свиданий принёс листки местной группы рабоче-знаменцев (Каневец и др.) и даже показал находившуюся в его распоряжении печать киевской организации социалистов-революционеров. В том же году в Киеве было учреждено охранное отделение; Праотцев вошёл в состав его агентуры и, как мы увидим ниже, около двух лет содержал конспиративную квартиру (в Десятинном пер.) Гер-шуни, того Гершуни, на которого он тогда доносил и гроб которого потом сопровождал на Монпарнасское кладбище».
   Приключения этого провокатора довольно интересны; о них он поведал в одной своей «слезнице», которую приведём целиком.
...
   "Его высокопревосходительству господину директору Департамента полиции потомственного дворянина города Рязани
   Сергея Васильевича Праотцева
   Прошение
   С двадцатилетнего возраста я состоял сотрудником у разных лиц, ведших борьбу с революционным движением в России.
   Отец мой был привлекаем по процессу «Народной воли», и поэтому я был поставлен с ранней молодости в революционную среду.
   Сознание долга перед государем и отечеством побудило меня использовать таковое моё положение в видах борьбы с революционным движением. Начал я свою деятельность с Н.С.Бердяевым в Москве, затем продолжал с С.В.Зубатовым.
   В 1894 году Зубатов отрекомендовал меня покойному Семякину, и я работал год в Петербурге. Затем отправился на лето в Саратов, где мне пришлось работать с двумя помощниками, командированными Зубатовым из Москвы.
   На другой год – в год коронования: государя императора Николая Александровича – продолжал службу в Москве около года и затем, когда революционная среда от меня отошла, я уехал в п. Клинцы, где занял место учителя рисования в тамошнем ремесленном училище…
   Года через четыре, когда я уже служил в Киеве в коммерческих училищах, моя родственница, Л.Н.Чернова, ввела меня опять в круг революционеров, и я тотчас же вошёл в сношения с Департаментом полиции, так как в Киеве в то время охранного отделения ещё не существовало.
   В 1904 году, после того как я около двух лет держал конспиративную квартиру Гершуни в Десятинном переулке, я до такой степени расстроил своё здоровье постоянным нервным напряжением, что попросил тогдашнего моего начальника, полковника Спиридовича, уволить меня.
   Передав свои связи в революционной среде по просьбе полковника Спиридовича одной новой сотруднице, я уехал на Кавказ.
   Этим кончилась моя служба в качестве сотрудника.
   В 1905 годуя оставил место во Владикавказском кадетском корпусе и уехал в Париж, чтобы отдаться всецело живописи.
   В Париже жить мне приходилось исключительно среди русских эмигрантов, в сношение с политическим розыском не входил, так как не интересовался политическими делами и очень тяготился той средой, в которой жил.
   Наконец, это привело к тому, что я уехал в Америку, надеясь в Буэнос-Айресе заработать несколько денег и с этими средствами устроиться где-нибудь в глуши, заняться со своими двумя мальчиками земледелием.
   Руководился я главным образом желанием спасти детей от растлевающего влияния так называемых идейных течений, всюду быстро распространяющихся.
   В Буэнос-Айресе жить мне пришлось среди революционеров, даже в одной комнате с очень видным максималистом Правдиным.
   Случилось так, что одного бедного террориста помяло в мастерской машиной и Правдин его вёз в госпиталь. При переезде на извозчике раненый передал Правдину письмо из Парижа о моем разоблачении Меньшиковым, а также о соглашении нескольких русских рабочих убить меня. Правдин все это мне сообщил, но ещё накануне его сообщения в окно кто-то целился в меня из ружья, и я предупредил выстрел только тем, что быстро потушил свечку и закрыл ставни.
   Потом некоторое время мне пришлось скрываться каждую ночь, переменяя гостиницу.
   Но однажды ночью, когда я посетил Правдина, чтобы взять из чемодана чистое бельё, меня чуть не убили, сделав по мне 4 – 5 выстрелов из револьвера, и я едва спасся бегством.
   Наконец настоятель церкви дал мне пристанище при церкви.
   Он же помог наскоро мне распродать мои этюды, и таким образом я выручил рублей 800 на то, чтобы уехать.
   Со мной поехали в Парагвай Правдин и ещё один беглый моряк… Они притворились не верящими в разоблачения и желающими тоже устроиться на земле. Правдин выхлопотал у администрации 9 гектаров земли. В лесу нам по ночам пришлось дежурить у костра, чтобы отгонять диких зверей и караулить вещи от индейцев. На третий или четвёртый день, когда я лёг после моего дежурства, они, думая, что я сплю, завели разговор о том, что надо покончить со мной и, симулировав при ком-нибудь нечаянный выстрел, убить меня. Я дождался утра и объявил им, как будто проснувшись, что я от них ухожу. Это был психологический момент, они дали мне собраться, очевидно, не веря тому, что я решусь уйти без знания испанского языка и совершенно без денег. И когда я перешёл поляну и скрылся от них за деревьями, они стали мне вдогонку стрелять, но не могли уже причинить мне вреда.
   Около б месяцев я блуждал по стране, пока не добрёл до Асунсиона, столицы Парагвая.
   Здесь не хватит места рассказывать все перипетии четырех с половиной лет, проведённых мной в Парагвае, скажу только, что я затратил нечеловеческую энергию, чтобы осуществить идею поселения на земле. Взяв у парагвайского правительства в колонии «Новая Италия» 14 гектаров леса, я вырубил один гектар и засадил его, выстроил хижину и все это без копейки денег и без помощников. В продолжении целого года мне не пришлось почти ни разу поесть хлеба, и питался я исключительно тем, что удавалось застрелить. Я съел более полутораста обезьян, так как их было легче убивать. Сломав себе ключицу на правом плече, шесть месяцев я был лишён возможности работать. Наступила революция в Парагвае, и я перебрался опять в Асунсион, где и поступил в качестве практиканта в госпиталь для раненых бесплатным добровольцем. В госпитале я проработал в течение восьми месяцев. Хотя своей работой я заслужил уважение и дружбу докторов, но русские революционеры обнаружили моё пребывание и путём компрометирующих писем и другими путями начали меня преследовать. При закрытии госпиталя я подвергся прямому избиению со стороны низших служащих госпиталя, которые поголовно были члены анархического клуба и были направлены на меня одним русским анархистом.
   Всю ночь просидел надо мной один из докторов госпиталя, и затем несколько недель я пролежал в кровати и не могу оправиться совершенно до сих пор от последствий побоев.
   Жить в Южной Америке, где так много русских революционеров и где я не был от них ничем защищён, мне не представлялось больше возможности. Кроме того, я боялся умереть там, потеряв для России двух мальчиков, которые все эти годы находились в приюте в Буэнос-Айресе.
   Постоянно хворая и с каждым месяцем чувствуя себя все слабее, я стал думать только о том, чтобы достать нужное количество денег на переезд в Россию. Мне казалось, что моё правительство должно было устроить безбедно моё существование и возможность быть ещё полезным, а также воспитать двух мальчиков верными слугами царю и отечеству. Мне удалось написать картину, которую правительство Парагвая купило для музея. Может быть, оно этим хотело вознаградить меня за бесплатный уход за ранеными в госпитале.
   Таким образом мне удалось заручиться суммой в 500 аргентинских песо. С этими деньгами я поспешил в Буэнос-Айрес, а оттуда, взяв из приюта детей, приехал в Петербург.
   Здесь нет места для перечисления всех тех фактов моей жизни, которые доказывают, что мной руководило в моей службе государю императору идейное начало, а не политическое стремление к карьере и обогащению, но думаю, что вышесказанное достаточно меня характеризует и из всего сказанного явствует, что только крайность заставила меня обратиться за помощью к Вашему превосходительству. Что ожидает меня, если Вы не окажете мне самой широкой поддержки. Кроме службы по борьбе с революцией, я нервно изнемог за 11 лет службы в качестве учителя рисования.
   Я же ни в чем не виноват. Виноват во всем начальник, которому я доверялся безусловно. А между тем, когда я начинал служить, С.В.Зубатов спрашивал, чего я хочу добиваться – карьеры или денег, я отвечал, чтоединственное моё желание и условие службы, чтобы сохранилась вечная тайна, и он мне это обещал от лица правительства; когда же я усомнился, он мне доказал, что правительство должно оберегать эту тайну в своих же интересах. И вот Меньшиков, который сносился со мной от лица правительства и которому я доверял, как представителю правительства, выдаёт меня врагам в то время, когда я нахожусь в их стане. Мне только чудом удалось спастись от их мщения, и то временно,
   Я знаю, что великодушное сердце русских государей никогда не допускало оставить без помощи людей, страдавших от исполнения своего долга, и я уверен, что Ваше превосходительство, взглянув с этой точки зрения на моё положение, сделаете все возможное для того, чтобы и мне дожить свой век так, как прилично дворянину, и принеся возможную пользу государю и отечеству, а также и воспитать двух детей верными слугами царю и отечеству.
   С. – Петербург, 3 января 1914 г.
   Сергей Васильевич Праотцев".
   Если, как мы видели, расправа революционеров с предателями являлась делом весьма заурядным, то совершенно исключительным представляется случай, когда шпион погиб от руки себе подобного.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 [45] 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация