А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Когда я был мальчишкой" (страница 5)

   СТАРШИЙ БРАТ И СТАРШИНА ПАНАСЮК

   Я сидел у забора и смотрел, как брат занимается строевой подготовкой.
   – Раз-два, раз-два, напра-а-во! Пррямо!
   Странно – лица у ребят весёлые, а между тем я доподлинно знал, как проклинают они постылую строевую подготовку. Кому она нужна на передовой?
   – Бегом! Ложись!
   А лица всё равно весёлые. Наверняка что-то случилось. Может, приказ на фронт? Вряд ли, только-только привезли рации новой конструкции, нужно время, чтобы к ним привыкнуть.
   – Раз-два, раз-два! Смиррна! Рота-а-а, стой! Полунин, выйди из строя! Почему в строю лыбишься?
   – Погода хорошая, товарищ старшина! – рявкнул брат.
   – На пляж бы с девчонкой, да?
   – Так точно!
   – А на губу не хочешь?
   – Никак нет! Лучше на пляж с девчонкой, товарищ старшина!
   – Мо-олчать! Наряд вне очереди!
   – Есть наряд вне очереди!
   – Почему снова лыбишься?
   – Погода хорошая, товарищ старшина!
   – Два наряда вне очереди! Кру-гом! Ро-о-ота, бегом марш!
   А лица всё равно весёлые! Загадка, и только.
   Старшину Панасюка люто ненавидела вся рота радистов. Этот здоровый, с упитанной рожей человек обладал чрезвычайно примитивной психологией. Довести ребят до изнеможения, унизить их по возможности, подавить морально – вот в чём он, наверное, видел смысл своей должности. Получив в свои руки кратковременную власть над сотней семнадцатилетних мальчишек, он наслаждался своей всесильностью и безнаказанностью.
   – Мстит людям за своё ничтожество, – говорили ребята.
   Служакой он был, однако, отменным, материальную часть знал превосходно, всевозможные уставы цитировал наизусть и чрезвычайно этим гордился. Ядовитую солдатскую шутку – «о воин, службою живущ! Читай устав на сон грядущ. И утром, ото сна восстав, читай усиленно устав!» – он воспринимал со всей серьёзностью. За порядок в роте начальство его ценило: только этим, наверное, можно было объяснить, что Панасюк прочно врос в тыл – за два года войны он так и не понюхал пороха.
   Поначалу брату было плохо. Двенадцатичасовой рабочий день на подшипниковом заводе не шёл ни в какое сравнение с буднями солдата. За трудным заводским днём стоял дом и книги, которые брат глотал с ненасытной жадностью, приводя в отчаянье библиотекарей. Но одно дело недоспать из-за умной книги, и совсем другое – всю ночь скоблить сапёрной лопаткой грязный пол казармы. К тому же брата невзлюбил Панасюк. Те, кто служил в армии, знают, как легко может старшина испортить жизнь солдату: неровно пришит воротничок, недочищена винтовка, не так встал, не так сел – наряд вне очереди! Но брат оказался упрямым парнем, и ни разу Панасюк не мог похвастаться тем, что рядовой Полунин сменил свой иронический взгляд на подобострастный. Володька Мастеров, приятель брата, мне рассказывал:
   – Панасюк поставил его по стойке «смирно», ухмыльнулся и спрашивает: «Не нравится служба? Думал, в санаторий попадёшь?» – «Так точно, товарищ старшина! Думал, что в санаторий!» – «Га, га! Вот представь себе, что ты в гражданке, идёшь по улице и видишь меня. Что будешь делать?» – «Отвернусь и сплюну, товарищ старшина!»
   Ух, как я ненавидел Панасюка!
   – Напраа-во! Пря-ямо! Запевай!
   – Крас-асноармеец был ге-рой, на разведке бо-о-ое-вой! Да эй! Эй, красный герой! На разведке бо-о-оевой!
   – Ррота-а, стой! Смиррна! Ра-азойдись!
   Наконец-то. Брат и Володька подбежали к забору, упали на траву, донельзя усталые – и весёлые! Я передал им буханку и кастрюлю с остывшей перловой кашей, недельную добавку к невесёлому тыловому пайку.
   – Что это вы лыбитесь, товарищи рядовые? – поинтересовался я.
   И мне была рассказана история, до краёв наполнившая меня сказочным удовольствием.
   Среди целого арсенала «воспитательных средств», которым владел Панасюк, особое место занимала «проверка часового». Ночью старшина подползал со стороны кустов к солдату, стоявшему на часах у склада, выбирал удобный момент, набрасывался, валил на землю, выхватывал из винтовки затвор и убегал. Ну, а потом – наряды вне очереди, гауптвахта, насмешки – выбор был большой. Через это унижение прошло уже человек пять, в том числе брат. Легко себе представить, какими оплёванными чувствовали себя ребята, как травмировали их эти подлые выходки. Панасюк был очень силён, и ребята, идущие в караул, чувствовали себя беспомощными.
   Но сегодняшней ночью они были полностью отомщены.
   Петьку Ливанова, маленького и щуплого паренька, Панасюк совершенно презирал и свирепо преследовал за необычайную сонливость. Петька мог заснуть на одну, три, десять минут – по заказу. Больше он не выделялся ничем: стрелял средне, на ключе работал на тройку, обмотки закручивал сносно. И вот Петька оказался ночным часовым у того самого склада, рядом с кустами. Лил проливной дождь, ни зги не видно – светомаскировка, и Петька, закутавшись в свою плащ-палатку, прислонился к стене и тихо дремал. В этот момент и накинулся на него Панасюк.
   На крики прибежал разводящий, привычно ругая про себя старшину, прибежал – и не поверил своим глазам. В грязной луже, с ног до головы облепленный грязью, лицом вниз лежал Панасюк и дико орал. На нем сидел Петька Ливанов, аккуратно подёргивая вывернутые руки старшины и приговаривая: «Часовой, гражданин неизвестный, лицо неприкосновенное. Часовой, гражданин неизвестный, лицо неприкосновенное…»
   Кто бы мог подумать, что маленький и щуплый Петька Ливанов – чемпион области по самбо!
   – Три месяца ждал, – зевая, пояснял Петька. – Потому и не рассказывал про самбо.
   – Теперь его песенка спета, – закончил брат. – Помнишь в «Маугли» беззубую кобру? Он тоже теперь не страшен – все над ним смеются. Ничто так не убивает, как смех.
   Вот и все о Панасюке. Когда я пришёл через неделю, в роте уже был другой старшина, из фронтовиков, славный парень. При нем уже никто не скрёб ночами лопаткой пол, никто не стоял в полной выкладке под ружьём до отбоя: ребят, у которых не было поблизости родных, новый старшина подкармливал как мог, а в свободное время, собрав вокруг себя молодых солдат, рассказывал о фронтовой жизни. А куда делся Панасюк, никто не знал. Перевели куда-то. Может, на новом месте он исправился, только вряд ли…
   А брат через месяц уехал на фронт. На Курской дуге он был ранен пулей в ногу, пролежал два месяца в госпитале, потом снова воевал, украсил свою гимнастёрку красной нашивкой и орденом Славы, а второго мая сорок пятого расписался на рейхстаге: «Гитлер капут! Рядовой Полунин». И вернулся домой – заканчивать десятый класс, ходить на пляж с девчонкой и приводить в отчаяние библиотекарей.

   МЫ ЕЩЁ ВСТРЕТИМСЯ, ТОВАРИЩ МАЙОР!

   Мы жили войной.
   В шесть утра убегала на завод мама, а я включал радио и слушал «От Советского Информбюро». Прежде чем свернуть из переулка, мама останавливалась и смотрела на наше окно. Когда новости были хорошие, я высовывался и радостно махал рукой, а иной раз даже орал во все горло: «Взяли Харьков, вечером салют!»
   И слышал, как разбуженные соседи начинают весело переговариваться и включать динамики.
   Придя в класс, мы собирались у подвешенной рядом с доской карты и втыкали флажки в сегодняшнюю линию фронта. Во время уроков карта отвлекала, рассеивала наше внимание, по всем педагогическим канонам её нужно было снять или перевесить, но учителя тоже были людьми, которые жили войной. И поэтому каждый урок начинался с карты.
   Мы читали газеты не так, как читают сейчас – спокойно, без сердцебиения: мы сначала жадно проглатывали сводку с фронтов, а потом – рассказы и очерки о героях. В кино мы больше всего любили журналы с фронтовыми документальными кадрами: залпами «катюш», развороченными дотами и длинными вереницами пленных фашистов.
   Мы жили войной днём и ночью. Днём мы думали о войне, а ночью она нам снилась. Мы метались на постелях, скрываясь от танков, бросали гранаты и с криком просыпались от удара штыком в грудь.
   Война заполнила все наше существование. Она лишила нас детства с его беззаботными радостями. Каждый из нас был старше самого себя на годы войны.
   И это неизбежно привело к тому, что из нас, пацанов военного времени, рванулись такие скрытые силы, о которых мы даже не подозревали. Взрыв породил энергию. Сказать, что мы повзрослели, – это не значит сказать все.
   Раньше за нас отвечали папы и мамы, теперь мы возложили их бремя на свои плечи. Нас словно схватили за загривок и швырнули в водоворот: одни из нас утонули, а другие выбрались и решили, что отныне могут все. В упоении самостоятельностью мы часто ошибались и преувеличивали свои возможности, не понимая, что расстояние между бальзаковским «желать» и «мочь» заполнено горьким жизненным опытом. Наш опыт, проглоченный слишком большим куском, развил не столько ум, сколько интуицию. И самоуверенность наша шла от незнания.
   Поэтому мы пришли к выводу, что можем и должны уйти на фронт.
   Мы опирались на железные факты:
   Аркадий Гайдар в пятнадцать лет командовал полком.
   Саша Чекалин, наш сверстник, стал героем.
   Пятнадцатилетние партизаны – в каждой газете.
   Значит, в пятнадцать лет каждый патриот, способный носить оружие, имеет право убивать и быть убитым. Тем более что —

Когда страна быть прикажет героем,
У нас героем становится любой

   Взрослый! – уточняли взрослые.
   Где, где это сказано? – горячились мы.
   Потому что чувствовали всем своим существом: мальчишке нужен подвиг, чтобы самоутвердиться в этом мире. В то время как Родина истекает кровью, нельзя жить только для того, чтобы жить.
   Таков был вывод, к которому мы пришли летом сорок третьего года.
   До зубов вооружённые этой логикой, мы отправились в военкомат.

   Фронт начинался в военкоматах. Люди из них, как вода из ручейков, тысячами стекались в бурное русло войны.
   Сейчас, когда я, младший лейтенант запаса, по вызову посещаю военкомат (учёба, перерегистрация и прочее), меня поражают тишина и спокойствие этого когда-то не засыпавшего и не знавшего выходных призывного пункта. Так и хочется написать что-нибудь вроде:

Будь навсегда благословенна,
Военкоматов тишина…

   Но не стану отбивать хлеб у поэтов – у них и так слишком жестокая конкуренция. Мир вам, военкоматы, из которых люди выходят жить, а не умирать!
   Военкомат сорок третьего года…
   Прежде всего я вспоминаю его запах – запах свежевымытого, непросохшего, некрашеного пола и махорочного дыма, терпкого, разъедающего глаза, пока им как следует не надышишься и не привыкнешь. Комнаты, коридоры полны людей – они ходят, сидят и стоят где придётся: на вокзальных скамейках, на подоконниках и на полу, пожилые, молодые и совсем юные, молчаливые и шумные, ушедшие в себя и возбуждённые, выпившие, горланящие – самые разные.
   Ещё вчера этот парнишка уступил бы своему пожилому соседу место в трамвае – сегодня они на «ты». Общая судьба – великая уравнительница – выравняла всех.
   – Закуривай, папаша!
   – Спасибо, есть своя.
   – А ну-ка, твоя вроде покрепче… Значит, вместе едем, папаша?
   – Это куда ты со мной собрался ехать?
   – Шутишь, папаша! На курорт, конечно.
   – С какого года, Аника-воин?
   – С двадцать пятого, а что?
   – Ишь ты! Потише кричи, а то немцы услышат, перепугаются и разбегутся, воевать будет не с кем.
   – Это ещё неизвестно, папаша, от кого они быстрее
   бегать будут…
   – Тебя где царапнуло?
   – Под Тихвином, осколком.
   – Жарко, говорят, у вас было?
   – Как кому, фрицы – те задницы обморозили…

Был я ранен, лежал в лазаре-ете,
Поправлялся, готовился в бой,
Вдруг прино-о-осят мне в белом паке-ете
Замечательный шарф голубо-ой…

   – Отставить базар! – грозный выкрик из распахнувшейся двери. – Полы мыть заставлю!
   – Кто на пересыльный – на выход с вещами! Мамы, жены, невесты, братья и сестры прильнули к своим.
   – Митенька, пиши, родной…
   – Каждую неделю, мамаша. Закон.
   – Ванечка!
   – Петруша!
   – Гришенька!
   – Я тоже Гришенька, обними, курносая!
   – А я Ванечка – налетай, целуй, девоньки! Крики, слезы, смех, шум, гам…

– Ты не плачь, Маруся!
Будешь ты моя!
Я к тебе вернуся…

   – Отставить гармошку! Выходи строиться!
   – Товарищ капитан, разрешите на недельку задержаться – жениться не успел!
   – Причина уважительная, ты напомни чуть погодя.
   – Когда, товарищ капитан?
   – В шесть часов вечера после войны. Выходи строиться!
   Заливается баян, плачут женщины. Пожилые и усатые, молодые и совсем юные, тихие и шумные, все с горбами-вещмешками на плечах, без пяти минут фронтовики пошли строиться в неровную, пёструю колонну.
   – Шаго-ом марш!
   И зашагали – каждый навстречу своей судьбе. Кто-то из них вернётся – грудь в крестах, а кто-то не вернётся – голова в кустах.
   И вновь заполняются коридоры военкомата, капиллярные сосуды войны. Вернувшиеся из госпиталей фронтовики в застиранных гимнастёрках, с орденами и шрамами; призывники с повестками, солдатские жены и вдовы, а с ними дети; десятки разных лиц, на которых – надежда и тревога, ожидание и горе…
   – А давно?
   – Четыре месяца ни слуху ни духу…
   – Деньги-то по аттестату получаешь?
   – Получаю… а жив ли? Никаких мне денег тогда не надо…
   – От моего полгода весточки не было, а потом объявился, из партизан. Истребитель он, сбили…
   – А мой на танке… Ночи не сплю, все глаза выплакала. Сама бы туда подалась, да вот, видишь, на руках…
   – А ты надейся, сестричка, надейся…
   – Подполковник, военпред приехал на завод вчера, доклад делал: осенью, говорит, откроется второй фронт.
   – Так они тебе и откроют, ждут, пока наших не перебьют!
   – Ну, это ты зря. Тушёнку-то жрёшь?
   – Брат у меня две недели как погиб…
   – Да-а…
   – А ты говоришь – тушёнка.
   Мы стояли в очереди к военкому. На нас были купленные на толкучке гимнастёрки и сапоги, а Сашка перепоясался отцовским ремнём со звездой на пряжке. Мы молчали и слушали, от волнения было зябко.
   – Из госпиталя? – спросил сержант, поглаживая подвешенную на марлевой повязке руку.
   – Ага, – краснея, басом соврал Сашка.
   – Легко?
   – Так, царапина… Подошла и наша очередь.
   – Здравия желаем, товарищ майор!
   – Садитесь. Докладывайте.
   Мы докладывали долго. Худое и чёрное от недосыпания лицо майора изображало нетерпение.
   – Ясно. Ещё двадцать шестой не берём, о двадцать восьмом и говорить нечего. Учитесь?
   – Так точно. Закончили семь классов.
   – Учитесь дальше. Придёт время – позовём. Идите.
   – Товарищ майор!..
   – Крругом…
   – Товарищ…
   – Марш!
   Мы с Сашкой вышли на крыльцо и закурили, не глядя друг на друга.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация