А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Когда я был мальчишкой" (страница 13)

   ДОРОГА НА ПЕРЕДОВУЮ

   Вторые сутки мы шли по лесным дорогам, все ближе подбираясь к линии фронта. Впервые я увидел немцев, – уступая нам путь, они, опустив глаза, стояли на обочине: старики, женщины и дети. Многие сидели на повозках, гружённых чемоданами, мешками и всякой рухлядью, выставленной напоказ; в повозки были впряжены сытые лошади.
   – Нах хаузе, нах хаузе, – с искательными улыбками бормотали немцы.
   Странная вещь: мы понимали, что перед нами отцы, жены и дети фашистов, да и сами не ангелы – немало их писем читали в газетах насчёт того, что «не смогла смыть кровь с кофточки, которую ты, Ганс, мне прислал»; понимать-то понимали, а ненависти к ним не ощущали. Скорее какую-то презрительную жалость, что ли.
   – Люди ведь с виду, – словно оправдывался Митя Коробов, добрая душа. – И как они могли, а, Володя?
   И немцев не трогали. Только один раз ездовой, не в силах преодолеть искушение, решил обменять свою облезлую кобылку на грудастого, откормленного мерина. Но едва он начал выпрягать его из фургона, как немцы окружили комбата Макарова и залопотали:
   – Герр официр, герр официр…
   Макаров сплюнул и приказал огорчённому ездовому не связываться.
   А буквально через минуту произошло следующее: из леса раздался выстрел, и немолодой солдат из нашей роты с криком схватился за локоть. Вслед за Виктором Чайкиным мы бросились на выстрел, догнали убегавшего мальчишку лет четырнадцати и выволокли его на дорогу. Худой, в сером вязаном свитере, мальчишка дрожал и озирался, как зверёныш.
   – Сукин сын, фашист недорезанный! – орал Митрофанов, потрясая кулаками. – Человеку руку испортил!
   – Гитлерюгенд, – пробормотал Сергей Тимофеевич и спросил по-немецки: – Зачем ты это сделал? Ведь тебя по военным законам могут расстрелять.
   Мальчишка громко заревел. У наших ног, обезумев от горя, ползала совершенно седая женщина, мать этого зверёныша. «Руди, Руди!» – стонала она. Посеревшие от страха немцы с ужасом наблюдали за этой сценой. Не решаясь взять на себя ответственность, Макаров послал за командиром полка. Локтев брезгливо посмотрел на зарёванного мальчишку и велел отпустить. Так и сделали. Правда, когда Локтев отвернулся, Митрофанов не удержался и на прощанье смазал мальчишку по физиономии.
   Этот случай был единственным. Впоследствии мы не раз удивлялись, что немцы, завоевавшие половину Европы, не проявляли сопротивления. Советские люди, оказавшись в оккупации, не смирялись – недаром наши города и деревни щетинились виселицами для тех, кто не склонял головы.
   – Как ни странно, – рассуждал Сергей Тимофеевич, – это явление одного и того же порядка: беспрекословное подчинение Гитлеру и полная покорность сейчас. Непротивление властям у немцев в крови – «дисциплинка», как говорил Володя. Никто не кричал о патриотизме больше немцев, а на поверку оказалось, что это чувство куда сильнее у нации менее «дисциплинированной», которую гитлеровские идеологи списали в неполноценные. Это явление прослежено многими учёными и писателями. И что же? Жители многих стран легко приспосабливаются к жизни любой страны, если она предоставляет им привычный комфорт; но русский, волею обстоятельств заброшенный на чужбину, так и не излечивается от ностальгии – чёрной тоски по родине. Озолоти его – всё равно каждую ночь будет видеть во сне берёзки… Иногда эту черту называют «национальной ограниченностью», но лично я вижу в ней высокую форму патриотизма…
   Рядом с нами шёл командир роты лейтенант Ряшенцев.
   – Товарищ Корин, – спросил он, когда Сергей Тимофеевич закончил, – вы член партии?
   – Нет, – ответил Сергей Тимофеевич. – А что?
   – Жаль, – вздохнул Ряшенцев. – Замполита у меня срезало… Образование у вас какое? Может, и язык знаете?
   – Кандидат исторических наук. Знаю немецкий, могу при случае послужить вам переводчиком.
   – О! – с уважением произнёс лейтенант. – Как же вы у нас оказались? Доложу майору, нечего вам солдатскую лямку тянуть.
   – Очень прошу вас этого не делать, товарищ гвардии лейтенант, – резко сказал Сергей Тимофеевич. – Настоятельно прошу. Из роты я никуда не уйду.
   – Наверное, добровольцем пошли?
   – Так точно, товарищ гвардии лейтенант, – с подчёркнутой официальностью ответил Сергей Тимофеевич.
   – А беседы-то будете проводить? – примирительно спросил лейтенант.
   – Весьма охотно. – Сергей Тимофеевич столь же примирительно улыбнулся.
   – Мы-то что, – проговорил Ряшенцев, – мы рады-радешеньки… Только всё равно вынюхают, загребут в штаб дивизии, а то и повыше – это как пить дать… Ага, выходим!
   Наша колонна вливалась в невиданно широкую, выложенную бетонными блоками красавицу дорогу. Мы уже слышали про неё, но не думали, что она выглядит так внушительно. Ровная как стол поверхность, нигде ни единой щербинки – это было действительно великолепное инженерное сооружение, вызывающее зависть и общие вздохи по поводу наших непролазных российских дорог. Говорили, что Гитлер понастроил много таких магистралей, чтобы свободно маневрировать войсками: по такой дороге машины могли мчаться, наверное, в шесть-восемь рядов! Ещё говорили, что бетон для этих толстых блоков замешивали на патоке, и поэтому он приобрёл небывалую твёрдость – на века.
   – Автострада Бреслау – Берлин, – с гордостью сказал Ряшенцев. – Вот куда мы притопали!
   – Эх, к нам бы её перенести, на Псковщину!
   – Коров к водопою гнать?
   – Дурья голова, тракторист я. Мотор садится, пока из грязи выкарабкаешься.
   – Я б такую в музее выставил, чтоб в чувяках по ней ходили!
   – Не зевай!
   Мимо нас с рёвом промчалось десятка два танков.
   До сих пор я видел их только в кино – горячо любимые всем народом, воспетые поэтами, легендарные тридцатьчетверки. На башнях танков белели обжигающие надписи: «Даёшь Берлин!»
   – А чего удивляетесь? Дорога-то на Берлин идёт!
   – Вот тебе и тайна – у маршала, говорит, спроси!
   Митя Коробов и Митрофанов, придерживая сапёрные лопатки, лихо пустились вприсядку. Володя, притопывая, бренчал на гитаре «Яблочко».
   – Воздух!
   Мы посыпались в кювет. Ездовые, ругаясь, волокли к обочине лошадей. А над автострадой, осыпая бетон градом пуль, стремительно пронеслись два истребителя. Дико заржала простреленная лошадь, заметались, волоча за собой повозки, и другие.
   – Наши летят! – восторженно закричал кто-то.
   – Влепит рикошетом, лежи! – Володя придавил мои плечи к земле.
   Обстрел прекратился, и мы вскочили на ноги, во все глаза глядя на воздушный бой, эту головокружительную карусель, игру со смертью на высоте тысячи метров.
   – Так их!
   – Знай наших!
   Один истребитель с чёрными крестами врезался в землю, а из другого повалил дым.
   – Не выходить!
   Вынырнувший из-за леса «ястребок» садился прямо на автостраду. Он промчался над нами, выпустил шасси и опустился далеко впереди колонны. Потом мы узнали, что наши лётчики не раз использовали автостраду с её идеальным покрытием для взлёта и посадки – ведь многие аэродромы немцы при отступлении уничтожили.
   – Командирам взводов доложить о потерях!
   – Командирам рот доложить о потерях!
   – Командиры батальонов – в голову колонны!
   – Нашему брату солдату лучше, – комментировал эту беготню Володя. – Отцы командиры иной раз только и делают, что снуют, как челноки, туда и обратно, подмётки стёсывают. То доложи, это доложи… Несогласный я быть офицером: Кузин каши объелся и дыхнуть не может – отвечай; гимнастёрку Мишкину словно корова жевала – тебя кроют; у Митрофанова мотня завсегда расстёгнута – ты виноват. Нет, откажусь командовать, разве что сразу генерала дадут.
   – Может, на полковника согласишься? – наводя порядок в своём туалете, съязвил Митрофанов.
   – А чего, соглашусь. Хотя бы для того, чтоб тебя суток на тридцать на губу упечь. Почему патронташ раскрыт? Покажи карабин… Ну и ну! На привале всем оружие чистить – проверю!
   – Пораспущались, понимаете! – засмеялся Виктор Чайкин. – У тебя какой рост, Митрофанов?
   – Метр шестьдесят, а что?
   – А то, что недомерков велено списывать в похоронную команду. В гвардии все должны быть орлы-герои – от метра семьдесят и выше.
   – Товарищ сержант… – заныл Митрофанов.
   – Вот ежели дашь слово подрасти…
   – Честное пионерское! – поняв игру, воскликнул Митрофанов.
   Мы шли и шли, а нас обгоняли танки с автоматчиками, самоходки, тягачи с пушками, машины с боеприпасами, «виллисы» с начальством – замечательное зрелище для советского солдата, радующее глаза и душу. Фашисты в небе больше не появлялись, мелькали только самолёты с красными звёздами, и лейтенант Ряшенцев, воюющий уже три года, рассказывал нам о том периоде войны, когда все было наоборот: и танки шли на восток, и в небе хозяйничали «мессеры» и «юнкерсы». Мы слушали, не перебивая, печальный рассказ лейтенанта о пылающих городах и сёлах, о погибших под гусеницами немецких танков товарищах, о знаменитом приказе «Ни шагу назад» – рассказ о трагедии, подготовившей наш сегодняшний марш по автостраде Бреслау – Берлин.
   Командир роты нам пришёлся по душе. Этот простой, без всякой рисовки человек лет тридцати, бывший слесарь-лекальщик Горьковского автозавода, стал офицером лишь полгода назад. Об ордене Красного Знамени, который носил Ряшенцев, говорят, писали в газете «Известия»: осколок, летевший в сердце, попал в орден и отсек нижнюю его половину. Командарм, узнав об этом случае, лично поздравил Ряшенцева и сказал перед строем:
   – На твоём, Ряшенцев, примере ясно, что быть храбрым не только почётно, но и выгодно. Вот если бы ты не сбросил немцев с той высоты у Вислы, а просто закрепился на ней, я бы тебе дал от силы «Отечественную войну» второй степени. А ты сбросил и честно заработал «Красное Знамя», которое вполне закономерно спасло твою жизнь. Дай я тебя, лейтенант, поцелую!
   Эту историю рассказал нам на большом привале Виктор Чайкин.
   – С Ряшенцевым служить хорошо, – добавил он, – не то что во второй роте. Там командиром Кулебяко, бывший подполковник разжалованный, – завёл полк на минное поле без проверки, выслужиться спешил, вперёд соседа деревню взять. Теперь лютует – два просвета на погонах забыть не может…
   – Письмо матери написал? – подходя, спросил Чайкин-старший.
   – Некогда было, батя, – беспечно ответил Виктор.
   – Щенок! – заорал батя. – Болтать всегда есть время, а домой написать недосуг? Вот тебе бумага, садись и пиши, стервец!
   – Тише, батя, – спокойно урезонивал Виктор, привыкший, наверное, к таким разносам. – С командиром разговариваешь, не забывай про мой авторитет.
   Чайкин-старший, потемнев лицом, начал расстёгивать ремень. Виктор со смехом убежал в сторонку и вытащил карандаш:
   – Пишу, пишу, батя!
   – Я тебе покажу авторитет, поганец! – уходя, пригрозил батя.
   Мы хохотали до слез, и едва ли не больше всех – сам пострадавший. Когда все успокоились, Володя спросил:
   – Как это тебя вместе с ним угораздило? Совпадение, что ли?
   – Заём виноват, – ответил Виктор. – Облигации, что я на заводе получил.
   – Какие облигации? – удивились мы.
   – Обыкновенные облигации военного займа. Притащил я их домой кучу и думать забыл, а батя развернул газету, нацепил очки и – цоп! Пятьдесят тысяч моя сторублевая выиграла. Батя и настрочил заявление: на данные нетрудовые деньги желаю приобрести танк и воевать на указанном танке своей семьёй, я, мол, старший, и два сына-близнеца. Мать, как положено, в слезы, но куда там! Приходит ответ – удовлетворить патриотическую просьбу товарища Чайкина. Шуму на заводе было! Директор целую канистру спирта отвалил и ящик консервов на закуску. Проводили нас в учебную часть, а там сплошной конфуз: трясёт в танке до самых печёнок, тошнит батю – сил никаких нет. Мотай, говорят, домой, папаша, сыновья за тебя повоюют. Батя, конечно, и слушать не хочет: как, говорит, людям на глаза покажусь? Пойдём, говорит, все вместе в пехоту. Так и пошли. Брата в ногу ранило, дома сейчас, а я вот мучаюсь…
   Виктор снова хохотнул, поднял голову – и торопливо застрочил карандашом: издали на него поглядывал грозный папаша.
   По автостраде на велосипедах ехали автоматчики. Я вскочил на ноги: мимо меня, в пяти шагах, промчался тот самый старший сержант, который показался мне знакомым во время встречи с командиром полка.
   – Сержант, – затормошил я Виктора, – вон поехал с чубом, кто это?
   – Савельев, – всмотревшись, ответил Виктор, – командир взвода разведки. – И снова уткнулся в письмо.
   – Савельев, Савельев… – долго бормотал я про себя, пытаясь извлечь наружу какое-то смутное воспоминание, но вынужден был отказаться от этой затеи: с ловкой фигурой и неуловимо знакомыми чертами лица старшего сержанта связывалась совсем другая фамилия. Я хотел было отпроситься, чтобы поискать разведчиков и личной встречей разрешить все сомнения, но с головы колонны повторяющимся эхом пронеслось:
   – Па-адъем!
   В тот день я так ничего и не вспомнил. До темноты мы шли по автостраде, и меня, как и всех товарищей, мучила другая проблема: кончилось курево. Как выяснилось, военторговская машина с табаком сгорела во время обстрела. Осыпая проклятьями сделавших своё чёрное дело сбитых немецких лётчиков, мы выскребали из кисетов никчёмную пыль и шарили глазами в поисках окурков. Даже случайно завалявшуюся у ездового пачку гнуснейшего филичевого табака – и ту раскурили без остатка в одну минуту. Виктор весело смотрел на наши страдания:
   – Спасибо бате – ох и всыпал же он мне, когда я закурил! Побожился, что больше не буду.
   А к вечеру, пробираясь по ходам сообщения, мы вышли в глубокую траншею на высоком обрывистом берегу реки.
   – Славяне, не высовываться!
   С той стороны трещали пулемёты, а небо, освещённое ракетами, было красиво и празднично, как на салюте. Я споткнулся о ящик с патронами и чуть не сбил с ног невысокого офицера, смотревшего в стереотрубу.
   – Отойдите, – сердито сказал он, – вам здесь делать нечего.
   Я узнал командира полка майора Локтева.
   – Извиняюсь, товарищ гвардии майор! – вытянулся я. – Только скажите, как называется эта река?
   – Нейсе, – ответил Локтев.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация