А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 61)

   XXXIII. Бегство

   Лавальер вышла вместе с патрулем.
   Патруль направился по улице Сент-Оноре направо, Лавальер машинально повернула налево. Лавальер приняла решение, ее намерения определились: она хотела поступить в монастырь кармелиток в Шайо, настоятельница которого была известна строгостью, наводившей страх на придворных.
   Лавальер совсем не знала Парижа. Она никогда не выходила пешком и не нашла бы дороги даже в более спокойном состоянии. Неудивительно, что она сразу повернула не в ту сторону, куда было нужно. Ей хотелось как можно скорее удалиться от дворца, все равно куда. Она слышала, что Шайо расположен на берегу Сены, и направилась к Сене. Она свернула на улицу Кок и так как не могла пройти через Лувр, то направилась к церкви Сен-Жермен-л’Оксер-руа, по пустырю, где впоследствии Перро построил знаменитую колоннаду.
   Вскоре она вышла на набережную. Она была возбуждена и шла быстро, едва чувствуя слабость, которая, время от времени заставляя ее слегка прихрамывать, напоминала о вывихе, полученном ею в детстве.
   В другие часы ее внешность вызвала бы подозрение даже у наименее проницательных людей, привлекла бы взгляды самых нелюбопытных прохожих. Но в половине третьего утра парижские улицы почти безлюдны; на них попадаются только трудолюбивые ремесленники, отправляющиеся на дневной заработок, или же бездельники, возвращающиеся домой после разгульной ночи. Для первых день начинается; для вторых он кончается.
   Лавальер боялась всех встречных, так как она по неопытности не могла бы отличить честного человека от негодяя. Нищета была для нее пугалом, и все люди, которых она встречала, казались ей бедняками.
   Несмотря на беспорядок в туалете, она была одета изящно, так как на ней было то же платье, в котором она являлась накануне к вдовствующей королеве; кроме того, ее бледное лицо и красивые глаза, видневшиеся из-под плаща, который она приподняла, чтобы смотреть на дорогу, возбуждали различные чувства у прохожих: нездоровое любопытство у одних, жалость у других.
   Так дошла Лавальер, страшно волнуясь, торопясь и спотыкаясь, до Гревской площади. Время от времени она останавливалась, прижимала руку к сердцу, прислонялась к стене, чтобы передохнуть, и затем еще быстрее устремлялась вперед.
   На Гревской площади Лавальер столкнулась с тремя подвыпившими оборванцами, которые сходили с барки, причаленной к набережной. Барка была нагружена вином, и было видно, что эти люди отдали честь ее грузу.
   Нестройными голосами они воспевали Бахуса и, спустившись на набережную, загородили дорогу молодой девушке. Лавальер остановилась. Они тоже остановились при виде женщины в придворном костюме. Потом взялись за руки и окружили Лавальер, напевая:

Бедняжка, ты скучаешь,
Пойдем посмеемся вместе.

   Лавальер поняла, что эти люди помешают ей идти дальше. Она сделала несколько попыток к бегству; но все они были безуспешны. Ноги у нее подкосились, она почувствовала, что сейчас упадет, и отчаянно закричала. Но в то же мгновение окружавшее ее кольцо разорвалось под чьим-то мощным натиском. Один из оскорбителей кубарем полетел налево, другой покатился направо, к реке, третий пошатнулся.
   Перед девушкой стоял офицер мушкетеров, с нахмуренными бровями, угрожающе сжатыми губами и поднятой рукой. При виде мундира, особенно же испытав силу человека, носившего его, пьяницы разбежались.
   – Вот тебе раз! – воскликнул офицер. – Да ведь это мадемуазель де Лавальер!
   Ошеломленная тем, что произошло, пораженная звуками своего имени, Лавальер подняла глаза и узнала д’Артаньяна.
   – Да, сударь, это я.
   И она схватила его за руку.
   – Вы защитите меня, господин д’Артаньян? – произнесла она умоляющим голосом.
   – Конечно; но куда же вы идете в такой ранний час?
   – В Шайо.
   – В Шайо, через Рапе? Ведь вы, мадемуазель, удаляетесь от него.
   – В таком случае, сударь, будьте добры, укажите мне дорогу и проводите меня.
   – С большим удовольствием!
   – Но как вы очутились здесь? По какой милости неба вы подоспели мне на помощь? Право, мне кажется, что я вижу сон или схожу с ума.
   – Я очутился здесь, мадемуазель, потому что у меня дом на Гревской площади. Вчера я пришел сюда за квартирной платой и здесь заночевал. Теперь мне хочется пораньше попасть во дворец, чтобы проверить караулы.
   – Спасибо, – сказала Лавальер.
   «Я объяснил ей, что я делал, – подумал д’Артаньян, – но что делала она и зачем идет в Шайо в такой час?»
   Он подал ей руку. Лавальер оперлась на нее и быстро пошла. Однако чувствовалось, что она была очень слаба. Д’Артаньян предложил ей отдохнуть; она отказалась.
   – Вы, должно быть, не знаете, где Шайо? – поинтересовался д’Артаньян.
   – Не знаю.
   – Туда очень далеко.
   – Все равно!
   – По крайней мере лье.
   – Ничего, я дойду.
   Д’Артаньян больше не спорил; по тону голоса он всегда отличал серьезно принятые решения.
   Он скорее нес, чем провожал Лавальер.
   Наконец показались холмы.
   – К кому вы идете, мадемуазель? – спросил д’Артаньян.
   – К кармелиткам, сударь.
   – К кармелиткам?! – с изумлением повторил д’Артаньян.
   – Да; и раз господь послал вас на моем пути, примите мою благодарность и прощайте.
   – К кармелиткам! Вы прощаетесь! Значит, вы хотите постричься?.. – вскричал д’Артаньян.
   – Да, сударь.
   – Вы!!!
   В этом вы, за которым мы поставили три восклицательных знака, чтобы придать ему как можно больше выразительности, заключалась целая поэма. Оно воскресило у Лавальер старые воспоминания о Блуа и ее недавнее прошлое в Фонтенбло; оно говорило ей: «Вы могли бы быть счастливы с Раулем и стать такой могущественной с Людовиком, и вы хотите постричься!»
   – Да, сударь, – отвечала она, – я. Я хочу стать служительницей божьей; я отказываюсь от мира.
   – Но не ошибаетесь ли вы относительно своего призвания? Не обманываетесь ли относительно воли божьей?
   – Нет, потому что бог послал мне вас навстречу. Без вас я, наверное, не попала бы сюда. Значит, бог хотел, чтобы я дошла до цели.
   – Сомневаюсь, – сказал в ответ д’Артаньян, – ваше рассуждение кажется мне чересчур хитроумным.
   – Во всяком случае, – продолжала Лавальер, – вы теперь посвящены в мои планы. Мне остается только попросить вас о последней любезности, заранее принося вам благодарность.
   – Говорите, мадемуазель.
   – Король не знает о моем бегстве из дворца.
   Д’Артаньян отступил в удивлении.
   – Король, – продолжала Лавальер, – не знает, что я собираюсь постричься.
   – Король не знает!.. – вскричал д’Артаньян. – Берегитесь, мадемуазель, вы не предусмотрели всех последствий вашего поступка. Без ведома короля ничего нельзя предпринимать, особенно придворным.
   – Я больше не придворная, сударь.
   Д’Артаньян смотрел на девушку со все возраставшим удивлением.
   – Не беспокойтесь, сударь, – говорила она, – все предусмотрено, и к тому же теперь было бы поздно менять решение. Дело сделано.
   – Что же вам угодно, мадемуазель?
   – Сударь, я умоляю вас дать мне клятву – из жалости, из великодушия, из чувства чести.
   – В чем?
   – Поклянитесь мне, господин д’Артаньян, что вы не расскажете королю о встрече со мной и о том, что я в монастыре кармелиток.
   Д’Артаньян покачал головой.
   – Я не дам вам такой клятвы, – отказался он.
   – Почему же?
   – Потому что я знаю короля, знаю вас, знаю себя самого, знаю человеческую природу вообще; нет, такой клятвы я вам не дам.
   – В таком случае, – произнесла Лавальер с силой, которой от нее нельзя было ожидать, – вместо того, чтобы благословлять вас до конца моих дней, скажу вам – будьте прокляты! Вы делаете меня несчастнейшей из всех женщин!
   Мы уже говорили, что д’Артаньян умел различать голос сердца; восклицание Лавальер взволновало его. Он увидел, как исказилось ее лицо, как дрожь пробежала по ее хрупкому и нежному телу; он понял, что сопротивление убьет ее.
   – Пусть будет по-вашему, – согласился он. – Будьте спокойны, мадемуазель, я ничего не скажу королю.
   – Спасибо вам, спасибо! – воскликнула Лавальер. – Вы великодушнейший из всех людей.
   И в порыве радости она схватила руку д’Артаньяна и крепко пожала ее.
   Мушкетер был тронут.
   – Вот тебе раз! – удивился он. – Она начинает тем, чем другие кончают. Как тут не растрогаться!
   В припадке горя Лавальер присела было на камень, но собралась с силами, встала и направилась к монастырю, очертания которого обрисовывались на бледнеющем небе. Д’Артаньян издали следил за нею. Дверь в монастырскую приемную была приоткрыта. Лавальер скользнула туда, как тень, и, поблагодарив д’Артаньяна легким движением руки, скрылась.
   Оставшись один, д’Артаньян задумался над только что происшедшим.
   «Вот так положение! – размышлял он. – Хранить такую тайну – все равно что носить в кармане раскаленный уголь и надеяться, что он не прожжет платья. Выдать же тайну после того, как поклялся хранить ее, было бы бесчестно. Обыкновенно хорошие мысли приходят мне в голову мгновенно; однако на этот раз, если я не ошибаюсь, придется порядком потрудиться, прежде чем я найду решение вопроса… Куда направить путь?.. Ей-богу, в Париж; это правильная дорога… Только придется бежать бегом… А бежать лучше на четырех ногах, чем на двух. К несчастью, у меня теперь только две… Коня! „Корону за коня!“ – сказал бы я, как говорят в театре… Впрочем, это будет стоить мне подешевле… У заставы Конферанс стоит пикет мушкетеров, и там я найду целый десяток лошадей».
   Приняв это решение, д’Артаньян тотчас же направился к пикету, выбрал лучшую лошадь и через десять минут был во дворце. На башне дворца пробило пять.
   Д’Артаньян осведомился о короле. Король лег в обычный час, после аудиенции, данной им Кольберу, и, вероятно, еще спал.
   – Да, – сказал мушкетер, – она не обманула меня. Король ничего не знает. Если бы ему была известна хоть половина того, что произошло, во дворце все были бы на ногах.

   XXXIV. Как провел Людовик время от половины одиннадцатого до двенадцати

   Вернувшись от Лавальер, король застал у себя Кольбера, который ожидал его распоряжений по поводу назначенного на следующий день церемониала.
   Как мы уже сказали, речь шла о приеме голландского и испанского послов. Людовик XIV имел серьезные поводы для недовольства Голландией. Штаты уже несколько раз пускались на всевозможные уловки в своих отношениях с Францией и, как бы не придавая значения могущему последовать разрыву, снова отступали от союза с христианнейшим королем и затевали интриги с Испанией.
   После того как Людовик XIV обрел всю полноту власти, то есть после смерти Мазарини, он сразу же столкнулся с этим положением вещей.
   Молодому человеку нелегко было разрешить вопрос; но так как в эту эпоху нация была единодушна с королем, то тело с готовностью исполняло все решения, которые принимала голова. Достаточно было вспышки гнева, прилива молодой и живой крови к мозгу, и прежний политический курс менялся, создавалась новая комбинация. Роль дипломата той эпохи сводилась к подготовке переговоров, которые могли быть полезны государям.
   В своем тогдашнем настроении Людовик не способен был принимать мудрые решения. Еще взволнованный ссорой с Лавальер, он расхаживал по кабинету, с жадностью отыскивая предлог для взрыва после долгого периода сдержанности.
   Увидя короля, Кольбер сразу понял положение и угадал намерения монарха. Он стал лавировать. Когда государь спросил, что следует сказать завтра послу, помощник интенданта выразил удивление, каким образом г-н Фуке не осведомил ни о чем его величество.
   – Господину Фуке, – сказал он, – известно все, что касается Голландии; вся корреспонденция попадает в его руки.
   Король, привыкший к нападкам Кольбера на г-на Фуке, пропустил это замечание мимо ушей.
   Увидя, какое впечатление произвели его слова, Кольбер пошел на попятную, заявив, что г-н Фуке не так уж виноват, как это кажется с первого взгляда, если принять во внимание его теперешние заботы.
   Король насторожился.
   – Какие заботы? – спросил он.
   – Государь, люди всегда люди, и у господина Фуке наряду с большими достоинствами есть и недостатки.
   – У кого их нет, господин Кольбер!
   – У вашего величества они тоже есть, – смело заявил Кольбер, умевший приправить грубую лесть легким порицанием.
   Король улыбнулся.
   – Какой же недостаток у господина Фуке? – спросил он.
   – Все тот же, государь; говорят, он влюблен.
   – В кого?
   – Не знаю наверное, государь; я мало вмешиваюсь в любовные дела.
   – Но раз вы говорите, значит, вы что-нибудь знаете?
   – Только по слухам.
   – Что же вы слышали?
   – Одно имя.
   – Какое?
   – Не помню.
   – Все же скажите.
   – Как будто имя одной из фрейлин принцессы.
   Король вздрогнул.
   – Вам известно больше, чем вы хотите сказать, господин Кольбер, – прошептал он.
   – Уверяю вас, государь, нет!
   – Но ведь фрейлины принцессы известны все наперечет, и если я назову вам их имена, вы, может быть, припомните.
   – Нет, государь.
   – Постарайтесь.
   – Напрасный труд, государь. Когда речь заходит об имени скомпрометированной дамы, моя память делается железной шкатулкой, от которой потеряли ключ.
   По лицу короля прошло облако; потом, желая показать, что он вполне владеет собой, Людовик тряхнул головой и сказал:
   – Перейдем теперь к голландским делам.
   – Прежде всего, государь, в котором часу вашему величеству угодно будет принять послов?
   – Рано утром.
   – В одиннадцать часов?
   – Это слишком поздно… В девять.
   – Это слишком рано.
   – Для друзей это безразлично; с друзьями можно не церемониться; если же враги обидятся, тем лучше. Признаться, я охотно покончил бы со всеми этими болотными птицами, которые надоели мне своим криком.
   – Государь, будет сделано, как угодно вашему величеству. Значит, в девять часов… Я отдам распоряжение. Аудиенция будет торжественная?
   – Нет. Я хочу объясниться с ними, не ухудшая положения вещей, что всегда случается в присутствии слишком большого числа людей. В то же время я хочу добиться ясности, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу.
   – Ваше величество назначите лиц, которые будут присутствовать на этом приеме?
   – Я составлю список… Теперь поговорим о послах. Чего им нужно?
   – От союза с Испанией Голландия ничего не выигрывает; от союза с Францией она много теряет.
   – Как так?
   – Вступив в союз с Испанией, Штаты будут защищены владениями своего союзника; при всем своем желании они не могут захватить их. От Антверпена до Роттердама только один шаг через Шельду и Маас. Если они пожелают запустить зубы в испанский пирог, то вы, государь, зять испанского короля, можете через два дня явиться с кавалерией в Брюссель. Следовательно, им хочется поссорить вас с Испанией и заронить у вас подозрение, чтобы отбить охоту вмешиваться в ее дела.
   – Разве не проще было бы, – отвечал король, – заключить со мной прочный союз, который давал бы мне кое-какие преимущества, а для них был выгоден во всех отношениях?
   – Нет; ведь если бы Франция приобрела случайно общую границу с Голландией, то ваше величество оказались бы неудобным соседом. Молодой, пылкий, воинственный французский король может нанести чувствительные удары Голландии, особенно если он приблизится к ней.
   – Все это я прекрасно понимаю, господин Кольбер, и ваши рассуждения превосходны. Но скажите мне, пожалуйста, каковы ваши выводы?
   – Решения вашего величества всегда отличаются мудростью.
   – Что мне будут говорить эти послы?
   – Они скажут вашему величеству, что очень желают союза с вами, но это ложь; они будут говорить испанцам, что трем державам необходимо соединиться и помешать процветанию Англии; это тоже ложь, потому что Англия является в настоящее время естественным союзником вашего величества, у нее есть флот, тогда как у вас его нет. Именно Англия может служить противовесом могуществу Голландии в Индии. Наконец, Англия – монархическое государство, с которым у вашего величества родственные связи.
   – Хорошо, но что бы вы ответили им?
   – Я с большой сдержанностью ответил бы им, государь, что Голландия не очень расположена к французскому королю, что голландское общественное мнение недружелюбно к вашему величеству, что в Голландии были отчеканены медали с оскорбительными надписями.
   – С оскорбительными для меня надписями? – вскричал возбужденный король.
   – Нет, государь; «оскорбительные» – неподходящее слово, я обмолвился. Я хотел сказать – с надписями, чрезмерно лестными для голландцев.
   – Ну, гордость голландцев меня мало трогает, – со вздохом сказал король.
   – И ваше величество тысячу раз правы… Однако – это королю известно лучше, чем мне, – чтобы добиться уступок, в политике позволительны несправедливости. Пожаловавшись на голландцев, ваше величество приобретет в их глазах большой авторитет.
   – Что же это за медали? – спросил Людовик. – Ведь если я заговорю о них, мне нужно знать все точно.
   – Право, не знаю в точности, государь… Какой-то крайне заносчивый девиз… В этом весь смысл, слова несущественны.
   – Отлично. Я сделаю ударение на слове «медаль», а они пусть понимают, как хотят.
   – Поймут! Ваше величество может также ввернуть несколько слов о распространяемых памфлетах.
   – Никогда! Памфлеты грязнят их авторов гораздо больше, чем тех, против кого они направлены. Благодарю вас, господин Кольбер, вы можете идти.
   – Государь!
   – Прощайте! Не забудьте о назначенном часе; я прошу вас присутствовать на приеме.
   – Государь, я жду от вашего величества списка приглашенных.
   – Да, да.
   Король задумался, но совсем не о списке. Часы пробили половину двенадцатого. На лице короля можно было прочесть страшную борьбу между гордостью и любовью.
   Разговор на политические темы успокоил Людовика; бледное, искаженное лицо Лавальер говорило его воображению совсем не о голландских медалях и памфлетах. Десять минут он размышлял, следует ли ему вернуться к Лавальер. Но Кольбер почтительно напомнил ему о списке, и король покраснел при мысли, что он до такой степени занят своей любовью, когда нужно думать о государственных делах.
   Он стал диктовать:
   – Королева-мать… королева… принцесса… госпожа де Мотвиль… мадемуазель де Шатильон… госпожа де Навайль. Мужчины: принц… господин де Граммон… господин де Маникан… господин де Сент-Эньян… и дежурные офицеры.
   – А министры? – спросил Кольбер.
   – Это само собой разумеется, и секретари.
   – Государь, я пойду распорядиться, все будет исполнено.
   Часы пробили двенадцать. В этот самый час бедняжка Лавальер умирала от горя.
   Король отправился в спальню. Уже целый час королева ждала его. Со вздохом Людовик шел к ней; но, вздыхая, он благословлял себя за свое мужество, хвалил себя за то, что проявляет в любви такую же твердость, как в политике.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 [61] 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация