А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 56)

   XXVI. Д’Артаньян признает, что он ошибся и что прав был Маникан

   Король подошел к двери, убедился, что никто не подслушивает, и быстро вернулся к своему собеседнику.
   – Теперь мы одни, господин де Маникан, прошу вас объясниться.
   – С полной откровенностью, государь, – отвечал молодой человек.
   – Прежде всего, – начал король, – да будет вам известно, что ни к чему я не отношусь с таким уважением, как к чести дам.
   – Поэтому-то, государь, я и щадил вашу деликатность.
   – Да, теперь я понимаю вас. Итак, вы говорите, что дело касалось одной из фрейлин моей невестки и что лицо, о котором идет речь, противник де Гиша, – словом, человек, которого вы не хотите называть…
   – Но которого назовет вам, государь, господин де Сент-Эньян…
   – Да, так вы говорите, что этот человек оскорбил одну из фрейлин принцессы?
   – Да, мадемуазель де Лавальер, государь.
   – А! – произнес король тоном человека, ожидавшего, что он услышит это имя, хотя удар поразил его в самое сердце. – Значит, подверглась оскорблению мадемуазель де Лавальер?
   – Я не говорю, что она подверглась оскорблению, государь.
   – Но в таком случае…
   – Я говорю, что о ней отзывались в не совсем почтительных выражениях.
   – В не совсем почтительных выражениях! И вы отказываетесь назвать мне имя этого наглеца?..
   – Государь, я считал, что этот вопрос уже решен и ваше величество не станет больше заставлять меня играть роль доносчика.
   – Это верно, вы правы, – согласился король, сдерживая волнение. – К тому же мне все равно скоро станет известно имя человека, которого я должен буду наказать.
   Маникан увидел, что дело принимает новый оборот. Что же касается короля, то он заметил, что увлекся и зашел слишком далеко. Он овладел собой и продолжал:
   – Я накажу его не потому, что речь идет о мадемуазель де Лавальер, хотя я питаю к ней особенное уважение, но потому, что предметом ссоры была женщина. А я требую, чтобы при моем дворе женщин уважали и чтобы не ссорились из-за них.
   Маникан поклонился.
   – Теперь, господин де Маникан, – продолжал король, – что говорили о мадемуазель де Лавальер?
   – Разве ваше величество не догадываетесь?
   – Я?
   – Ваше величество хорошо знает, какие шутки позволяют себе молодые люди.
   – Вероятно, говорили, что она кого-нибудь любит? – решился спросить король.
   – Весьма вероятно.
   – Но мадемуазель де Лавальер имеет право любить кого ей вздумается, – сказал король.
   – Именно это и утверждал де Гиш.
   – И из-за этого он дрался?
   – Да, государь, только из-за этого.
   Король покраснел.
   – И больше вам ничего не известно?
   – Относительно чего, государь?
   – Относительно того любопытного предмета, о котором вы сейчас рассказываете.
   – Что же королю угодно знать?
   – Например, имя человека, которого любит Лавальер и, по мнению противника де Гиша, не вправе любить?
   – Государь, я ничего не знаю, ничего не слышал, ничего не выведывал; но я считаю де Гиша человеком благородным, и если он временно занял место покровителя де Лавальер, то лишь потому, что этот покровитель – лицо слишком высокопоставленное для того, чтобы самому вступиться за нее.
   Эти слова были более чем прозрачны; король покраснел, но на этот раз от удовольствия. Он ласково похлопал Маникана по плечу.
   – Я вижу, что вы не только умный молодой человек, но и прекрасный дворянин, а ваш друг де Гиш – рыцарь совсем в моем вкусе; вы ему передадите это, не правда ли?
   – Итак, ваше величество прощаете меня?
   – Совершенно.
   – И я свободен?
   Король улыбнулся и протянул Маникану руку. Маникан схватил ее и поцеловал.
   – Кроме того, – прибавил король, – вы чудесный рассказчик.
   – Я, государь?
   – Вы превосходно рассказали мне о несчастном случае с де Гишем. Я так ясно вижу кабана, выскакивающего из леса, вижу падающую лошадь, вижу, как зверь, бросив коня, кидается на всадника. Вы не рассказываете, сударь, – вы рисуете картину!
   – Государь, я думаю, что вашему величеству угодно посмеяться надо мной, – печально улыбнулся Маникан.
   – Напротив, – отвечал серьезно Людовик XIV, – я не только не смеюсь, господин де Маникан, но выражаю желание, чтобы вы рассказали об этом случае в большом обществе.
   – О случае на охоте?
   – Да, в том виде, как вы передали его мне, не изменяя ни слова, понимаете?
   – Вполне, государь.
   – И вы расскажете?
   – При первом же удобном случае.
   – Теперь позовите господина д’Артаньяна.
   Надеюсь, что вы больше не боитесь его?
   – О, государь, как только я исполнился уверенности в благосклонности вашего величества ко мне, я не боюсь никого в мире!
   – Подите же, позовите, – сказал король.
   Маникан открыл дверь.
   – Господа, – произнес он, – король зовет вас.
   Д’Артаньян, де Сент-Эньян и Вало вернулись.
   – Господа, – начал король, – я призвал вас с целью заявить, что объяснение господина де Маникана вполне удовлетворило меня.
   Д’Артаньян и де Сент-Эньян одновременно взглянули на доктора, и взгляд их, казалось, обозначал: «Ну, что я вам говорил?»
   Король отвел Маникана к двери и тихонько шепнул ему:
   – Пусть господин де Гиш хорошенько лечится, я желаю ему скорого выздоровления. Как только он поправится, я поблагодарю его от имени всех дам, но хорошо было бы, если бы такие случаи не повторялись.
   – Государь, даже если бы ему предстояло умереть сто раз, он сто раз повторит то, что сделал, если будет затронута честь вашего величества.
   Это было откровенно. Но, как мы уже сказали, Людовик XIV любил фимиам и был не очень требовательным относительно его качества, раз его воскуряли.
   – Хорошо, хорошо, – отпустил он Маникана, – я сам повидаюсь с де Гишем и образумлю его.
   Маникан попятился к двери.
   Тогда король обратился к трем свидетелям этой сцены:
   – Скажите мне, д’Артаньян, каким образом вышло, что ваше зрение, обыкновенно такое тонкое, помутилось?
   – У меня помутилось зрение, государь?
   – Конечно.
   – Должно быть, так, раз это утверждает ваше величество. Но какой случай имеет в виду ваше величество?
   – Да тот, что произошел в роще Рошен.
   – А-а-а!
   – Конечно. Вы видели следы двух лошадей и двух человек, вы мысленно восстановили подробности поединка. Представьте, что никакого поединка не было; чистейшая иллюзия!
   – А-а-а! – снова произнес д’Артаньян.
   – То же самое относительно гарцевания лошади и следов борьбы. У де Гиша шла борьба только с кабаном, и ни с кем больше; однако эта борьба была, по-видимому, долгой и ожесточенной.
   – А-а-а! – в третий раз произнес д’Артаньян.
   – И подумать только: рассказ ваш показался мне вполне правдоподобным, – вероятно, оттого, что вы говорили с большой уверенностью.
   – Действительно, государь, у меня, должно быть, помутилось в глазах, – добродушно кивнул д’Артаньян, приведя короля в восторг своим ответом.
   – Значит, вы согласны с версией господина де Маникана?
   – Конечно, государь!
   – И для вас теперь ясно, как было дело?
   – Оно представляется мне совсем иначе, чем полчаса тому назад.
   – Как же вы объясняете эту перемену мнения?
   – Самой простой причиной, государь. Полчаса тому назад, когда я возвращался из рощи Рошен, у меня был только жалкий фонарь из конюшни…
   – А сейчас?
   – Сейчас мне светят все люстры вашего кабинета, а кроме того, глаза вашего величества, источающие свет, как два солнца!
   Король рассмеялся, де Сент-Эньян захохотал.
   – Вот и господин Вало, – продолжал д’Артаньян, высказывая слова, которые вертелись на языке короля, – не только вообразил, что господин де Гиш был ранен пулей, но ему показалось также, что он вынул эту пулю у него из груди.
   – Право, – начал Вало, – я…
   – Не правда ли, вам это показалось? – настаивал д’Артаньян.
   – То есть не только показалось, но и сейчас еще кажется, готов вам в этом поклясться.
   – А между тем, дорогой доктор, вам это приснилось.
   – Приснилось?
   – Рана господина де Гиша – сон; пуля – сон… Не говорите больше никому об этом, иначе вас засмеют.
   – Хорошо придумано, – одобрил король, – д’Артаньян дает вам прекрасный совет, сударь. Не рассказывайте больше никому о своих снах, господин Вало, и, даю вам слово, вы не раскаетесь. Покойной ночи, господа. Ах, какая опасная вещь – засада на кабана!
   – Да, она очень, очень опасна – засада на кабана! – громко повторил д’Артаньян.
   И он произносил эту фразу во всех комнатах, по которым проходил.
   – Теперь, когда мы одни, – обратился король к Сент-Эньяну, – назови мне имя противника де Гиша.
   Де Сент-Эньян посмотрел на короля.
   – Не смущайся, – ободрил его король, – ты ведь знаешь, что мне придется простить.
   – Де Вард, – сказал де Сент-Эньян.
   – Хорошо.
   Затем, направляясь в спальню, Людовик XIV прибавил:
   – Простить – не значит забыть.

   XXVII. Как хорошо иметь две тетивы на своем луке

   Маникан выходил от короля очень довольный, что ему удалось так счастливо выпутаться, как вдруг, спустившись с лестницы, он почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Он оглянулся и увидел Монтале, которая, наклонившись к нему, таинственно прошептала:
   – Сударь, пожалуйте сюда поскорее, прошу вас.
   – Куда, мадемуазель? – спросил Маникан.
   – Прежде всего настоящий рыцарь никогда бы не задал мне такого вопроса, а просто пошел бы за мной, не требуя никаких объяснений.
   – Хорошо, мадемуазель, – согласился Маникан, – я готов вести себя по-рыцарски.
   – Слишком поздно. Теперь у вас нет никакой заслуги. Мы идем к принцессе.
   – Вот как, к принцессе?
   И он пошел за Монтале, которая бежала впереди, легкая, как Галатея.
   «На этот раз, – говорил себе Маникан, – охотничьи истории будут, пожалуй, неуместны. Попробуем, однако, а если понадобится… ей-богу, если понадобится, выдумаем еще что-нибудь».
   Монтале все бежала.
   «Как это утомительно, – думал Маникан, – напрягать одновременно ум и ноги».
   Наконец они пришли. Принцесса окончила свой ночной туалет и была в изящном пеньюаре; она кого-то ждала с явным нетерпением. Поэтому Монтале и Маникан застали ее подле самых дверей.
   – Наконец-то! – воскликнула она.
   – Вот господин де Маникан, – представила Монтале.
   Маникан почтительно поклонился.
   Принцесса знаком приказала Монтале удалиться. Фрейлина повиновалась. Принцесса молча проводила ее глазами и подождала, пока двери за нею закрылись; затем, обращаясь к Маникану, молвила:
   – Что случилось? Говорят, в замке кого-то ранили?
   – К несчастью, да, принцесса… господина де Гиша.
   – Да, господина де Гиша, – повторила принцесса. – Мне уже известно об этом, но только по слухам. Значит, несчастье случилось действительно с господином де Гишем?
   – С ним самим, принцесса.
   – Знаете ли вы, господин де Маникан, – с живостью сказала принцесса, – что король питает отвращение к дуэлям?
   – Конечно, принцесса. Но дуэль с диким зверем не осуждается его величеством.
   – Надеюсь, вы не оскорбите меня предположением, будто я поверю в нелепую басню, пущенную неизвестно для чего, согласно которой господин де Гиш ранен кабаном. Нет, нет, сударь, истина обнаружена, а в настоящую минуту господин де Гиш не только страдает от раны, но подвергается еще опасности лишиться свободы.
   – Увы, принцесса, – вздохнул Маникан, – мне это прекрасно известно, но что же делать?
   – Вы видели его величество?
   – Да, принцесса.
   – Что вы сказали ему?
   – Я рассказал ему, как господин де Гиш сидел в засаде, как из рощи Рошен выскочил кабан, как господин де Гиш выстрелил в него и как, наконец, рассвирепевший зверь бросился на стрелка, убил его лошадь и серьезно ранил его самого.
   – И король всему этому поверил?
   – Вполне.
   – Вы меня удивляете, господин де Маникан, вы меня очень удивляете!
   И принцесса принялась расхаживать по комнате, бросая по временам вопросительные взгляды на Маникана, неподвижно и бесстрастно стоявшего на месте, которое он занял, войдя в комнату. Наконец принцесса остановилась.
   – А между тем, – начала она, – все в один голос объясняют эту рану совсем иначе.
   – Каким же образом, принцесса? – спросил Маникан. – Простите, что я задаю этот нескромный вопрос вашему высочеству.
   – И это спрашиваете вы, ближайший друг господина де Гиша, поверенный его тайн?
   – Ближайший друг – да; поверенный его тайн – нет. Де Гиш из тех людей, которые никому не доверяют своих тайн. Де Гиш очень скрытен, принцесса.
   – Хорошо, в таком случае я буду иметь удовольствие открыть вам эти тайны, которые так хорошо умеет прятать господин де Гиш, – с досадой молвила принцесса, – ибо ведь король, может быть, вторично пожелает расспросить вас, и если вы снова расскажете ему эту небылицу, то он, пожалуй, вам больше не поверит.
   – Мне кажется, ваше высочество, что вы заблуждаетесь относительно короля. Его величество остался очень доволен мною, клянусь вам.
   – В таком случае позвольте мне сказать вам, господин де Маникан, что это доказывает лишь нетребовательность его величества.
   – Я полагаю, что ваше высочество ошибается. Его величество, как известно, принимает в расчет только серьезные доводы.
   – И вы думаете, что король поблагодарит вас за вашу подобострастную ложь, когда узнает завтра, что господин де Гиш затеял ссору из-за своего друга, господина де Бражелона, и что ссора эта привела к поединку?
   – Ссора из-за господина де Бражелона? – наивнейшим тоном произнес Маникан. – Что вашему высочеству угодно сказать этим?
   – Что же тут удивительного? Господин де Гиш подозрителен, раздражителен, легко забывается.
   – Я, принцесса, напротив, считаю де Гиша очень терпеливым человеком, который раздражается только в тех случаях, когда для этого есть серьезный повод.
   – Разве вступиться за честь друга не серьезный повод? – улыбнулась принцесса.
   – О, конечно, принцесса! Особенно для такого сердца, как у него.
   – Не станете же вы отрицать, что господин де Бражелон друг господина де Гиша?
   – Большой друг.
   – Так вот, господин де Гиш вступился за честь господина де Бражелона, и так как господина де Бражелона здесь нет и он не мог драться, то граф дрался вместо него.
   Маникан с улыбкой слушал принцессу и раза два или три сделал движение головой и плечами, означавшее: «Если вы хотите во что бы то ни стало…»
   – Что же вы молчите? – нетерпеливо спросила принцесса. – Видно, вы не разделяете моего мнения и хотите что-то возразить?
   – Я вам могу сказать, принцесса, только одно: я не понимаю ни слова из всего того, что вы изволили рассказать мне.
   – Как! Вы ничего не понимаете в ссоре господина де Гиша с господином де Вардом? – в раздражении воскликнула принцесса.
   Маникан молчал.
   – Ссоре, – продолжала она, – возникшей из-за одной довольно недоброжелательной и довольно обоснованной фразы относительно поведения одной дамы.
   – Ах, одной дамы! Это другое дело, – протянул Маникан.
   – Вы начинаете понимать, не правда ли?
   – Простите, ваше высочество, но я не решаюсь…
   – Вы не решаетесь? – спросила принцесса, выведенная из себя. – В таком случае решусь я!
   – Принцесса, принцесса! – остановил Маникан, делая вид, что он страшно испуган. – Взвесьте хорошенько, что вы хотите сказать.
   – Можно подумать, что, если бы я была мужчиной, вы бы вызвали меня на дуэль, несмотря на запрещение его величества, как господин де Гиш вызвал на дуэль господина де Варда из-за сомнений последнего в добродетели мадемуазель де Лавальер.
   – Мадемуазель де Лавальер! – вскричал Маникан, даже подпрыгнув от изумления, точно он меньше всего на свете ожидал услышать это имя.
   – Что с вами, господин де Маникан, почему вы подскочили? – иронически усмехнулась принцесса. – Неужели и вы имеете дерзость сомневаться в ее добродетели?
   – Но во всей этой истории не было и речи о добродетели мадемуазель де Лавальер, принцесса.
   – Как! Два человека стрелялись из-за женщины, а вы говорите, что она здесь ни при чем и что о ней не было речи? Я и не знала, что вы такой ловкий царедворец, господин де Маникан.
   – Извините, принцесса, – сказал молодой человек, – мы совсем не понимаем друг друга; вы делаете мне честь говорить со мной на одном языке, я же, по-видимому, говорю с вами на другом.
   – Что такое?
   – Извините, мне показалось, будто вашему высочеству было угодно сказать, что господин де Гиш и де Вард дрались из-за мадемуазель де Лавальер.
   – Да.
   – Из-за мадемуазель де Лавальер, не правда ли? – повторил Маникан.
   – Боже мой, я не утверждаю, что господин де Гиш лично принял к сердцу интересы мадемуазель де Лавальер, он вступился за нее по полномочию.
   – По полномочию?
   – Полно, не разыгрывайте изумления! Разве вам не известно, что господин де Бражелон – жених мадемуазель де Лавальер и, отправляясь по поручению короля в Лондон, он попросил своего друга, господина де Гиша, блюсти честь интересующей его особы?
   – Больше я не произнесу ни слова; ваше высочество осведомлены гораздо лучше меня.
   – Обо всем, предупреждаю вас.
   Маникан рассмеялся, и его смех чуть не вывел из себя принцессу, которая, как известно, не отличалась большой сдержанностью.
   – Принцесса, – с поклоном продолжал Маникан, – предадим все это дело забвению, так как все равно оно никогда не разъяснится вполне.
   – Вы ошибаетесь, оно совершенно ясно! Король узнает, что де Гиш выступил на защиту этой авантюристки, которая напускает на себя вид важной персоны; он узнает, что господин де Бражелон избрал охранителем сада Гесперид своего друга, господина де Гиша, и что последний укусил маркиза де Варда, осмелившегося протянуть руку к золотому яблочку. А вам небезызвестно, господин де Маникан, – ведь вы знаете очень многое, – что и королю очень хочется полакомиться этим яблочком, и он, пожалуй, не особенно поблагодарит господина де Гиша за то, что тот взял на себя роль дракона. Теперь вам ясно, или нужны еще какие-нибудь сведения? Говорите, спрашивайте.
   – Нет, принцесса, с меня довольно.
   – Однако да будет вам известно, господин де Маникан, что негодование его величества приведет к самым ужасным последствиям. У государей с таким характером, как у короля, любовная страсть подобна урагану.
   – Который вы усмирите, принцесса.
   – Я? – вскричала принцесса с ироническим жестом. – Я? На каком основании?
   – Потому что вы не переносите несправедливости, принцесса.
   – Разве, по-вашему, несправедливо мешать королю обделывать свои любовные дела?
   – Но все же вы вступитесь за господина де Гиша?
   – Вы забываетесь, сударь, – надменным тоном сказала принцесса.
   – Напротив, принцесса, я рассуждаю совершенно здраво и повторяю, что вы заступитесь за господина де Гиша перед королем.
   – Я?
   – Да.
   – С какой стати?
   – Потому что интересы господина де Гиша – ваши интересы, – горячим шепотом проговорил Маникан, глаза которого загорелись.
   – Что вы хотите сказать?
   – Я говорю, принцесса, что меня удивляет, каким образом ваше высочество не догадались, что имя Лавальер в этой защите, взятой на себя господином де Гишем вместо отсутствующего господина де Бражелона, было только предлогом.
   – Предлогом?
   – Да.
   – Предлогом для чего? – прошептала принцесса; взгляды Маникана были так красноречивы, что она начала понимать.
   – А теперь, принцесса, – проговорил молодой человек, – мне кажется, мною сказано достаточно, чтобы убедить ваше высочество не нападать в присутствии короля на беднягу де Гиша; и без того на него обрушится вся вражда той партии, которая и вам не сочувствует.
   – Мне кажется, наоборот, вы хотите сказать, что на графа вознегодуют все, питающие неприязнь к мадемуазель де Лавальер, а может быть, и некоторые из расположенных к ней.
   – Принцесса, неужели ваше упрямство простирается так далеко, что вы отказываетесь понять слова преданного друга? Неужели мне придется под страхом навлечь вашу немилость назвать, вопреки своему желанию, имя особы, которая была истинной причиной ссоры?
   – Особы? – спросила принцесса, краснея.
   – Неужели я должен буду, – повысил голос Маникан, – изображать вам негодование, раздражение и бешенство бедняги де Гиша, когда до него доходят слухи, распускаемые об этой особе? Неужели мне придется, если вы будете упорно отказываться угадать имя, которое я из уважения к нему не решаюсь произнести, – неужели мне придется напоминать вам сцены между принцем и милордом Бекингэмом и сплетни, пущенные по поводу изгнания герцога? Неужели я должен буду рассказывать вам о всех стараниях графа угодить особе, ради которой он только и живет, которой только и дышит, оградить ее от всякого беспокойства, защитить ее? Хорошо, я это сделаю, и когда напомню вам все, может быть, вы поймете, почему граф, истощивший терпение, измученный злословием де Варда, воспылал жаждой мести при первом же непочтительном слове последнего об этой особе.
   Принцесса закрыла лицо руками.
   – Ах, господин де Маникан, – вскричала она, – взвешиваете ли вы ваши слова и помните ли, кому их говорите?
   – Тогда, принцесса, – продолжал Маникан, делая вид, что не слышал восклицания принцессы, – вас больше не удивит ни горячее желание графа затеять эту ссору, ни та удивительная ловкость, с которой он перенес ее на почву, чуждую вашим интересам. Им было проявлено необыкновенное искусство и хладнокровие; и если особа, ради которой граф де Гиш дрался и пролил кровь, действительно должна быть признательна раненому, то, право, не за пролитую кровь, не за перенесенные им страдания, а за его заботы об охране ее чести, которая для него более драгоценна, чем его собственная.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 [56] 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация