А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 35)

   Часть четвертая

   I

   Чего не предвидели ни наяда, ни дриада Де Сент-Эньян остановился на площадке лестницы, которая вела на антресоли к фрейлинам и во второй этаж к принцессе. Там он велел проходившему лакею позвать Маликорна, который еще был у принца.
   Через десять минут пришел Маликорн и стал внимательно всматриваться в темноту.
   Король отступил в дальний угол вестибюля. Наоборот, де Сент-Эньян выступил вперед.
   Выслушав его просьбу, Маликорн растерялся.
   – Ого, – сказал он, – вы хотите, чтобы я провел вас в комнаты фрейлин?
   – Да.
   – Вы понимаете, что я не могу исполнить подобной просьбы, не зная цели вашего визита?
   – К несчастью, дорогой Маликорн, я лишен возможности дать вам какое-либо объяснение; вы должны довериться мне, как другу, оказавшему вам услугу вчера, который просит, чтобы вы оказали ему услугу сегодня.
   – Но ведь я, сударь, сказал вам, что мне было нужно: я просто не хотел спать под открытым небом. Каждый честный человек может признаться в этом, вы же ничего не сообщаете мне.
   – Поверьте, дорогой Маликорн, – настаивал де Сент-Эньян, – что, если бы мне было позволено, я объяснил бы вам все.
   – В таком случае, сударь, я никак не могу позволить вам войти к мадемуазель де Монтале.
   – Почему?
   – Вам это известно лучше, чем кому-нибудь, потому что вы застали меня на заборе, когда я открывал свое сердце мадемуазель де Монтале; согласитесь, что моя любезность простиралась бы слишком далеко, если бы, ухаживая за ней, я сам открыл бы дверь в ее комнату.
   – Кто же вам сказал, что я прошу у вас ключ от ее комнаты?
   – Тогда от чьей же?
   – Она, кажется, живет не одна?
   – Нет, не одна.
   – Вместе с мадемуазель де Лавальер?
   – Да, но у вас не может быть дела к мадемуазель де Лавальер, так же как и к мадемуазель де Монтале; есть только два человека, которым я вручил бы этот ключ: господину де Бражелону, если бы он попросил меня дать его, и королю, если бы он приказал мне.
   – В таком случае дайте мне этот ключ, сударь, я вам приказываю, – произнес король, выступая из темноты и распахивая свой плащ. – Мадемуазель де Монтале спустится к вам, а мы поднимемся к мадемуазель де Лавальер; у нас дело только к ней.
   – Король! – вскричал Маликорн, падая к ногам Людовика.
   – Да, король, – отвечал с улыбкой Людовик, – который вам так же благодарен за ваше сопротивление, как и за вашу капитуляцию. Вставайте, сударь, и окажите нам услугу, которую мы просим от вас.
   – Слушаю, государь, – сказал Маликорн, поднимаясь с колен.
   – Попросите мадемуазель де Монтале спуститься, – приказал король, – и ни слова о моем визите.
   Маликорн поклонился в знак повиновения и стал подниматься по лестнице.
   Однако король внезапно изменил решение и двинулся за ним так поспешно, что хотя Маликорн поднялся уже до половины лестницы, Людовик одновременно с ним дошел до комнаты фрейлин.
   Он увидел через полуоткрытую дверь Лавальер, сидевшую в кресле, и в другом углу комнаты Монтале, причесывающуюся перед зеркалом и вступившую в переговоры с Маликорном.
   Король быстро распахнул дверь и вошел. Монтале вскрикнула и, узнав короля, убежала. Видя это, Лавальер тоже выпрямилась, но тотчас же снова упала в кресло.
   Король медленно подошел к ней.
   – Вы хотели аудиенции, мадемуазель, – холодно начал он, – я готов выслушать вас. Говорите.
   Де Сент-Эньян, верный своей роли глухого, слепого и немого, поместился в углу подле двери на табурете, который точно нарочно был поставлен для него. Спрятавшись за портьеру, он исполнял роль доброй сторожевой собаки, охраняющей своего хозяина и не беспокоящей его.
   Пришедшая в ужас при виде раздраженного короля, Лавальер встала во второй раз и умоляюще взглянула на Людовика.
   – Государь, – пробормотала она, – простите меня.
   – За что же вас прощать, сударыня? – спросил Людовик XIV.
   – Государь, я очень провинилась, больше того: я совершила преступление.
   – Вы?
   – Государь, я оскорбила ваше величество.
   – Ни капельки, – отвечал Людовик XIV.
   – Государь, умоляю вас, не говорите со мной так сурово. Я чувствую, что я оскорбила вас, государь. Но я объясню вам, что это было сделано мной не умышленно.
   – Чем же, однако, сударыня, – сказал король, – вы оскорбили меня? Я ничего не понимаю. Шуткой молодой девушки, шуткой совершенно наивной? Вы посмеялись над легковерным молодым человеком: это вполне естественно; каждая женщина на вашем месте подшутила бы точно так же.
   – О, ваше величество, вы уничтожаете меня этими словами.
   – Почему же?
   – Потому что, если бы шутка исходила от меня, она не была бы невинной.
   – Это все, что вы хотели сказать мне, прося у меня аудиенции?
   И король сделал движение, как бы собираясь уйти.
   Тогда Лавальер, шагнув к королю, отрывистым, прерывающимся голосом воскликнула:
   – Ваше величество слышали все?
   – Что все?
   – Все, что было сказано мной под королевским дубом?
   – Я не пропустил ни одного слова, мадемуазель.
   – И, слушая меня, ваше величество могли подумать, что я злоупотребила вашим легковерием?
   – Да, легковерием, это вы правильно сказали.
   – Разве вашему величеству неизвестно, что бедные девушки иногда бывают вынуждены повиноваться чужой воле?
   – Простите, я не могу понять, каким образом та воля, которая, по всей вероятности, проявилась так свободно под королевским дубом, могла до такой степени подчиниться чужой воле.
   – О, но угроза, государь?
   – Угроза?.. Кто вам грозил? Кто смел вам грозить?..
   – Те, кто имеет на это право, государь.
   – Я не признаю ни за кем права грозить в моем королевстве.
   – Простите меня, государь, даже около вашего величества есть люди, достаточно высокопоставленные, которые считают возможным погубить девушку без будущности, без состояния, не имеющую ничего, кроме доброго имени.
   – Как же они могут погубить ее?
   – Погубить ее репутацию путем позорного изгнания.
   – Мадемуазель, – проговорил король с глубокой горечью, – я не люблю людей, которые, оправдываясь, возводят вину на других.
   – Государь!
   – Да, мне тяжело видеть, что вместо простого признания вы плетете передо мной целую сеть упреков и обвинений.
   – Которым вы не придаете никакого значения?.. – воскликнула Луиза.
   Король промолчал.
   – Скажите же! – с горячностью повторила Лавальер.
   – Мне грустно признаться в этом, – сказал король с холодным поклоном.
   Девушка всплеснула руками.
   – Значит, вы мне не верите? – спросила она.
   Король ничего не ответил.
   – Значит, вы предполагаете, что я, я… что это я составила этот смешной, бесчестный заговор, чтобы так безрассудно посмеяться над вашим величеством?
   – Боже мой, это совсем не смешно и не бесчестно, – возразил король, – это даже не заговор, просто довольно забавная шутка, и больше ничего.
   – О! – в отчаянии прошептала Лавальер. – Король мне не верит! Король не хочет мне верить!
   – Да, не хочу.
   – Боже! Боже!
   – Послушайте, что может быть естественнее? Король идет за мной следом, подслушивает меня, подстерегает; король, может быть, хочет позабавиться надо мной; ну что же, а мы позабавимся над ним. И так как у короля есть сердце, уколем его в сердце.
   Лавальер закрыла лицо руками, заглушая рыдания. Людовик безжалостно продолжал говорить, вымещая на бедной жертве все, что он вытерпел сам:
   – Придумаем же басню, скажем, что я люблю его, что я остановила на нем свой выбор. Король так наивен и так самонадеян, что поверит мне; тогда мы повсюду разгласим об этой наивности короля и посмеемся над ним.
   – О, – вскричала Лавальер, – думать так… это ужасно!
   – Это еще не все, – продолжал король. – Если этот надменный король примет шутку всерьез, если он неосторожно выразит при других что-либо похожее на радость, вот тогда-то мы унизим его перед всем двором; то-то будет приятно рассказать об этом моему возлюбленному; похождение государя, одураченного лукавой девушкой, – чем не приданое для будущего мужа!
   – Государь, – воскликнула в полном отчаянии Лавальер, – ни слова больше, умоляю вас! Разве вы не видите, что вы убиваете меня?
   – О, тонкая шутка, – прошептал король, уже начавший немного смягчаться.
   Лавальер внезапно рухнула на колени, сильно ударившись о паркет.
   – Государь, – молила она, ломая руки, – я предпочитаю позор предательству!
   – Что вы делаете? – спросил король, но не шевельнул пальцем, чтобы поднять девушку.
   – Государь, когда я пожертвую ради вас своей честью и своей жизнью, вы, может быть, поверите моей правдивости. Рассказ, который вы слышали у принцессы, – ложь; а то, что я сказала под дубом…
   – Ну?
   – Только это и было правдой.
   – Сударыня! – воскликнул король.
   – Государь, – продолжала Лавальер, увлекаемая своим неистово пылким чувством. – Государь, если бы даже мне пришлось умереть от стыда на этом месте, я твердила бы до потери голоса: я сказала, что люблю вас… я действительно люблю вас!
   – Вы!
   – Я вас люблю, государь, с того дня, как я вас увидела, с той минуты, как там, в Блуа, где я томилась, ваш царственный взгляд упал на меня, лучезарный и животворящий; я вас люблю, государь! Я знаю: бедная девушка, любящая своего короля и признающаяся ему в этом, совершает оскорбление величества. Накажите меня за эту дерзость, презирайте за безрассудство, но никогда не говорите, никогда не думайте, что я посмеялась над вами, что я предала вас! Во мне течет кровь, верная королям, государь, и я люблю… люблю моего короля!.. Ах, я умираю!
   И, лишившись сил, задыхаясь, она упала как подкошенная, подобно цветку, срезанному серпом жнеца, о котором рассказывает Вергилий.
   После этих слов, после этой горячей мольбы у короля не осталось ни досады, ни сомнений; все его сердце открылось для жгучего дыхания этой любви, высказанной с таким благородством и таким мужеством.
   Услышав это страстное признание, Людовик ослабел и закрыл лицо руками. Но когда пальцы Лавальер ухватились за его руки и горячее пожатие влюбленной девушки согрело их, он загорелся, в свою очередь, и, схватив Лавальер в объятия, поднял ее и прижал к сердцу.
   Голова ее безжизненно опустилась к нему на плечо. Испуганный король подозвал де Сент-Эньяна.
   Де Сент-Эньян, неподвижно сидевший в своем углу, подбежал, делая вид, что вытирает слезы. Он помог Людовику усадить девушку в кресло, попытался помочь ей, обрызгал «водой венгерской королевы», повторяя при этом:
   – Сударыня! Послушайте, сударыня! Успокойтесь! Король вам верит, король вас прощает. Да очнитесь же! Вы можете очень сильно разволновать короля, сударыня; его величество чувствительны, у его величества ведь тоже есть сердце. Ах, черт возьми! Сударыня, извольте обратить ваше внимание, король очень побледнел!
   Но Лавальер оставалась в забытьи.
   – Сударыня, сударыня! – продолжал де Сент-Эньян. – Да очнитесь же, прошу вас, умоляю, пора! Подумайте: если королю сделается дурно, мне придется звать врача. Ах, какое несчастье, боже мой! Дорогая, да очнитесь же! Сделайте усилие, живее, живее!
   Трудно было говорить более красноречиво и более убедительно, чем Сент-Эньян; но нечто более сильное, чем это красноречие, привело Лавальер в чувство.
   Король опустился перед ней на колени и стал покрывать ее руки жгучими поцелуями. Она наконец пришла в себя, открыла глаза, в которых едва теплилась жизнь, и прошептала:
   – О, государь, значит, ваше величество прощаете меня?
   Король не отвечал… Он был слишком взволнован.
   Де Сент-Эньян снова счел своим долгом отойти. Он увидел, что глаза его величества зажглись пламенем.
   Лавальер встала.
   – А теперь, государь, – мужественно произнесла она, – теперь, когда я оправдалась, по крайней мере в глазах вашего величества, разрешите мне удалиться в монастырь. Там я буду благословлять моего короля всю жизнь и умру, прославляя бога, который даровал мне один день счастья.
   – Нет, нет, – отвечал король, – вы будете жить здесь, благословляя бога и любя Людовика, который устроит вам жизнь, полную блаженства, который вас любит и клянется вам в этом!
   – О государь, государь!
   Чтобы рассеять сомнения Лавальер, король стал целовать ее с таким жаром, что де Сент-Эньян поспешил скрыться за портьерой.
   Эти поцелуи, которые она сначала не имела силы отвергнуть, воспламенили молодую девушку.
   – О государь! – воскликнула она. – Не заставляйте меня раскаяться в моей откровенности, ибо это доказало бы мне, что ваше величество все еще презираете меня.
   – Сударыня, – сказал король, почтительно отступая от нее, – никого в мире я не люблю и не уважаю так, как вас. И отныне никто при моем дворе, клянусь вам, не будет пользоваться таким почетом, как вы. Прошу вас простить мой порыв, сударыня, рожденный избытком любви; но я еще лучше докажу вам ее силу, оказывая вам все уважение, какого вы можете пожелать.
   Затем, поклонившись ей, спросил:
   – Сударыня, вы разрешите запечатлеть поцелуй на вашей руке?
   И он почтительно коснулся губами дрожащей руки молодой девушки.
   – Отныне, – прибавил Людовик, выпрямляясь и лаская Лавальер взглядом, – отныне вы под моим покровительством. Никогда ни говорите никому о зле, которое я вам причинил, и простите других за то, что они сделали вам. Теперь вы будете стоять настолько выше их, что они не только не внушат вам ни тени страха, но будут возбуждать у вас даже жалость.
   И, сделав ей почтительный поклон, точно выходя из храма, король подозвал де Сент-Эньяна.
   – Граф, – сказал он, – надеюсь, что мадемуазель согласится удостоить вас некоторой долей своей благосклонности взамен той дружбы, которую я навеки дарю ей.
   Де Сент-Эньян преклонил колено перед Лавальер.
   – Как я буду счастлив, – прошептал он, – если мадемуазель удостоит меня этой чести!
   – Я пошлю вам вашу подругу, – произнес король. – Прощайте, мадемуазель, или лучше – до свидания!
   И король весело удалился, увлекая за собой де Сент-Эньяна. Принцесса не предвидела такой развязки. Ни наяда, ни дриада ничего не говорили ей об этом.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация