А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2" (страница 28)

   XXXIII. Иезуит одиннадцатого года

   Чтобы не томить читателя, мы прежде всего поспешим ответить на первый вопрос.
   Закутанным в плащ путешественником был Арамис, который, расставшись с Фуке, вынул из саквояжа полный костюм, переоделся, вышел из замка и направился в гостиницу «Красивый павлин», где уже неделю тому назад заказал себе два помещения.
   Тотчас же после изгнания Маликорна и Маникана Арамис подошел к францисканцу и спросил его, где он предпочитает остановиться, в большой комнате или же в маленькой.
   Францисканец спросил, где расположены эти комнаты. Ему ответили, что маленькая комната на втором этаже, а большая на третьем.
   – В таком случае я выбираю маленькую, – сказал монах.
   Арамис не спорил.
   – Маленькую комнату, – покорно повторил он, обращаясь к хозяину.
   И, почтительно поклонившись, пошел к себе. Францисканца немедленно отнесли в маленькую комнату.
   Не правда ли, читателю покажется удивительной почтительность прелата к простому монаху, да еще монаху нищенствующего ордена, которому без всякой с его стороны просьбы предоставили комнату, являвшуюся предметом упований стольких путешественников?
   Как объяснить, далее, неожиданное появление Арамиса в гостинице «Красивый павлин», тогда как он мог свободно поместиться в замке вместе с г-ном Фуке?
   Францисканец не издал ни единого стона, когда его поднимали по лестнице, хотя можно было видеть, что он жестоко страдал и что каждый раз, когда носилки задевали о стену или о перила лестницы, все его тело сотрясалось от этих толчков.
   Когда, наконец, его внесли в комнату, он обратился к носильщикам:
   – Помогите мне сесть в это кресло.
   Крестьяне опустили носилки на пол и, осторожно подняв больного, усадили его в кресло, стоявшее у изголовья кровати.
   – Теперь, – попросил он, – позовите ко мне хозяина.
   Они повиновались.
   Через пять минут на пороге появился содержатель «Красивого павлина».
   – Друг мой, – сказал ему францисканец, – рассчитайтесь, пожалуйста, с этими парнями; это вассалы графства Мелун. Они нашли меня без памяти на дороге и, не зная, будут ли их труды оплачены, хотели нести меня к себе. Но я знаю, во что обходится бедным гостеприимство, оказываемое ими больному, и предпочел гостиницу, где, кроме того, меня ожидали.
   Хозяин с удивлением посмотрел на францисканца. Монах осенил себя крестным знамением, сделав его особенным образом. Хозяин перекрестился точно так же.
   – Да, правда, – отвечал он, – вас ждали, отец мой; но мы надеялись встретить вас в добром здравии.
   И так как крестьяне с удивлением смотрели на эту внезапную почтительность богатого содержателя гостиницы к бедному монаху, то францисканец вынул из глубокого кармана несколько золотых монет и, показав их крестьянам, сказал:
   – Вот, друзья мои, чем заплачу за заботу обо мне. Поэтому успокойтесь и не бойтесь оставить меня здесь. Мой орден, по делам которого я путешествую, не хочет, чтобы я просил милостыню; помощь, оказанная мне вами, тоже заслуживает вознаграждения, поэтому возьмите два луидора и ступайте с миром.
   Крестьяне не решались принять деньги; тогда хозяин взял от францисканца две золотые монеты и сунул их в руку одного из парней. Носильщики удалились с вытаращенными от недоумения глазами.
   Дверь закрылась, францисканец задумался. Потом он провел по пожелтевшему лбу своей сухой от лихорадки рукой и погладил седеющую курчавую бороду судорожно сведенными пальцами.
   Его запавшие от болезни и волнения глаза, казалось, были прикованы к какой-то мучительной, навязчивой мысли.
   – Какие доктора есть у вас в Фонтенбло? – спросил он наконец.
   – У нас их трое, отец мой.
   – Назовите мне их.
   – Прежде всего Линиге.
   – Еще!
   – Кармелит, по имени брат Гюбер.
   – Потом?
   – Светский врач, по фамилии Гризар.
   – А-а-а! Гризар! – прошептал монах. – Позовите мне скорее господина Гризара!
   Хозяин почтительно поклонился.
   – Кстати, какие здесь поблизости священники?
   – Какие священники?
   – Да, каких орденов?
   – Есть иезуиты, августинцы и кордельеры; но, отец мой, ближе всего иезуиты. Итак, прикажете позвать иезуитского духовника?
   – Да, ступайте.
   Хозяин вышел.
   Читатель догадывается, что по знаку креста, которым они обменялись между собой, хозяин и больной узнали, что они оба принадлежат к страшному обществу иезуитов.
   Оставшись один, францисканец вынул из кармана связку бумаг и внимательно перечитал некоторые из них. Однако недуг сломил его волю: глаза его помутились, холодный пот выступил на лбу, и он почти лишился чувств, запрокинув голову назад и бессильно свесив руки по обеим сторонам кресла.
   Минут пять он оставался без движения, пока не вернулся хозяин, ведя с собой врача, который едва успел одеться. Шум их шагов и струя воздуха, ворвавшаяся в открытую дверь, привели больного в чувство. Он поспешно схватил разбросанные бумаги и своей тонкой, иссохшей рукой засунул их под подушки кресла.
   Хозяин вышел, оставив больного с доктором.
   – Подойдите ближе, господин Гризар, – попросил францисканец доктора, – нельзя терять ни минуты; ощупайте меня, выслушайте, осмотрите и поставьте диагноз.
   – Наш хозяин, – отвечал врач, – сказал мне, что я имею честь оказывать помощь члену нашего общества.
   – Да, члену общества, – подтвердил францисканец. – Итак, скажите правду: я чувствую себя очень плохо; мне кажется, что я умираю.
   Доктор взял руку монаха и пощупал его пульс.
   – О! – сказал он. – Опасная лихорадка.
   – Что вы называете опасной лихорадкой? – спросил больной, властно смотря на врача.
   – Члену первого или второго года я сказал бы: неизлечимая лихорадка, – ответил доктор, вопросительно посмотрев монаху в глаза.
   – А мне? – перебил францисканец.
   Врач колебался.
   – Посмотрите на мои седины, на мой лоб, изборожденный мыслями, – продолжал монах, – взгляните на мои морщины, по которым я веду счет перенесенным испытаниям; я иезуит одиннадцатого года, господин Гризар.
   Врач вздрогнул.
   Действительно, иезуиты одиннадцатого года были посвящены во все дела ордена, это были люди, для которых наука не содержит больше тайн, общество – преград, повиновение – границ.
   – Итак, – почтительно поклонился Гризар, – я нахожусь перед лицом магистра?
   – Да, и действуйте сообразно с этим.
   – И вам угодно знать?..
   – Мое действительное положение.
   – В таком случае, – сказал врач, – я скажу, что у вас воспаление мозга, другими словами – острый менингит, дошедший до высшей точки.
   – Значит, нет надежды, не правда ли? – спросил францисканец.
   – Я этого не утверждаю, – отвечал доктор, – однако, принимая во внимание возбуждение мозга, короткое дыхание, учащенный пульс, лихорадочный жар, пожирающий вас…
   – От которого я уже три раза терял сегодня сознание, – перебил францисканец.
   – Вот поэтому я считаю ваше состояние опасным. Но почему вы не остановились по дороге?
   – Меня здесь ждали, и я должен был приехать.
   – Хотя бы пришлось заплатить жизнью?
   – Даже ценой жизни.
   – В таком случае, принимая во внимание все эти симптомы, я скажу, что положение почти безнадежно.
   Францисканец криво улыбнулся:
   – То, что вы сказали, было бы, может быть, вполне достаточно даже для иезуита одиннадцатого года, но для меня этого слишком мало, и я имею право требовать большего. Говорите правду, будьте откровенны, как если бы вы говорили перед лицом самого бога. К тому же я уже послал за духовником.
   – О, я все же надеюсь, – пробормотал доктор.
   – Отвечайте, – приказал больной, величественным жестом показывая на золотое кольцо, печать которого до тех пор была обращена внутрь, – на ней был выгравирован знак общества Иисуса.
   Гризар вскрикнул:
   – Генерал!
   – Тише, – попросил францисканец, – теперь вы понимаете, что вам нужно сказать все.
   – Монсеньор, монсеньор, зовите духовника, – прошептал Гризар, – потому что через два часа, когда повторится приступ лихорадки, у вас начнется бред, и вы скончаетесь во время пароксизма.
   – Хорошо, – сказал больной, на мгновение нахмурив брови, – значит, в моем распоряжении еще два часа?
   – Да, если вы примете лекарство, которое я вам пришлю.
   – И лекарство даст мне два часа.
   – Два часа.
   – Я приму его, будь оно хоть ядом, потому что эти два часа нужны не только для меня, но и для славы ордена.
   – О, какая потеря! – прошептал доктор. – Какая катастрофа для нас!
   – Потеря одного человека, не больше, – отвечал францисканец. – И господь позаботится о том, чтобы бедный монах, покидающий вас, нашел достойного преемника. Прощайте, господин Гризар; это уже господня милость, что я встретил вас. Врач, не причастный к нашей святой конгрегации, не сказал бы мне правды о моем состоянии, а рассчитывая еще на несколько дней жизни, я не принял бы необходимых предосторожностей. Вы – ученый, господин Гризар, это делает честь всем нам; мне было бы неприятно видеть, что один из членов нашего ордена в своем деле посредственность. Прощайте, господин Гризар, прощайте, пришлите мне поскорее ваше лекарство.
   – Благословите меня по крайней мере, монсеньор!
   – Мысленно – да… Ступайте… Мысленно, повторяю вам… Animo, господин Гризар… viribus impossibile[5].
   И он снова повалился в кресло, почти потеряв сознание.
   Доктор Гризар колебался, не зная, что предпринять: оказать ли ему немедленную помощь или же бежать и приготовить обещанное лекарство. Он, очевидно, решил приготовить лекарство, так как поспешно вышел из комнаты и скрылся на лестнице.

   XXXIV. Государственная тайна

   Через несколько минут после ухода доктора Гризара пришел духовник.
   Едва он переступил порог, как францисканец вперил в него пристальный взгляд. Потом, покачав головой, прошептал:
   – Это нищий духом, и я надеюсь, что господь простит меня, если я умру, не прибегая к помощи этого воплощенного убожества.
   Со своей стороны, духовник смотрел на умирающего с изумлением, почти с ужасом. Он никогда не видел, чтобы готовые закрыться глаза пылали таким огнем; никогда не замечал, чтобы готовый угаснуть взгляд был так страшен.
   Францисканец сделал быстрое и повелительное движение рукой.
   – Садитесь, отец мой, – сказал он, – и выслушайте меня.
   Иезуит-духовник, хороший пастырь, простой и наивный новичок в ордене, которому из всех тайн общества Иисуса была известна только церемония посвящения, подчинился этому странному исповедующемуся.
   – В этой гостинице живет несколько человек, – проговорил францисканец.
   – Я думал, – удивился иезуит, – что меня позвали сюда для исповеди. Разве это исповедь?
   – Зачем этот вопрос?
   – Чтобы знать, должен ли я хранить в тайне ваши слова.
   – Мои слова – часть исповеди; я доверяю их вам, как духовнику.
   – Хорошо, – сказал священник, садясь в то кресло, которое только что с большим трудом покинул францисканец, перешедший на кровать.
   Францисканец продолжал:
   – Я сказал вам, что в этой гостинице есть несколько человек.
   – Я слышал.
   – Всех постояльцев должно быть восемь.
   Иезуит кивнул в знак того, что он все понял.
   – Первый, с кем я хочу поговорить, – распорядился умирающий, – это немец из Вены, по фамилии барон фон Востпур. Сделайте мне одолжение, подойдите к нему и скажите, что тот, кого он ждал, приехал.
   Духовник с изумлением посмотрел на кающегося: исповедь казалась ему странной.
   – Повинуйтесь! – произнес францисканец суровым тоном, не допускавшим возражения.
   Добрый иезуит покорно встал и вышел из комнаты. Как только иезуит ушел, францисканец снова взял бумаги, которые ему пришлось отложить из-за приступа лихорадки.
   – Барон фон Востпур, – заметил он, – честолюбив, глуп, ограничен.
   Он сложил бумаги и спрятал их под подушку.
   В конце коридора послышались быстрые шаги. Духовник вернулся в сопровождении барона фон Востпура, который так высоко задирал голову, точно хотел пробить потолок пером своей шляпы. При виде францисканца с мрачным взором и простого убранства комнаты немец спросил:
   – Кто зовет меня?
   – Я! – отвечал францисканец.
   Потом, обращаясь, к духовнику, прибавил:
   – Добрый отец, оставьте нас одних на несколько минут; когда барон выйдет, вы вернетесь.
   Иезуит вышел и, должно быть, воспользовался случаем, чтобы расспросить хозяина насчет этой странной исповеди и этого монаха, обращавшегося с духовником, как с камердинером.
   Барон подошел к кровати и хотел заговорить, но францисканец сделал ему знак хранить молчание.
   – Каждая минута драгоценна, – быстро начал больной. – Вы сюда приехали, чтобы участвовать в состязании, не правда ли?
   – Да, отец мой.
   – Вы надеетесь, что вас выберут генералом?
   – Надеюсь.
   – А вы знаете, какие условия необходимы для достижения этой высшей степени, делающей человека господином королей, равным папе?
   – Кто вы такой, – спросил барон, – чтобы подвергать меня этому допросу?
   – Я тот, кого вы ждете.
   – Главный избиратель?
   – Я уже выбран.
   – Вы…
   Францисканец не дал ему договорить; он протянул свою исхудалую руку: на ней блестел перстень, знак генеральской степени.
   Барон попятился от изумления, потом поклонился с глубоким почтением и сказал:
   – Как, вы здесь, монсеньор? В этой бедной комнате, на этой убогой постели, и вы избираете будущего генерала, то есть вашего преемника?
   – Не беспокойтесь об этом, сударь; исполните поскорее главное условие, то есть сообщите ордену такую важную государственную тайну, благодаря которой один из первых дворов Европы навсегда попал бы при вашем посредстве в феодальную зависимость от ордена. Скажите же, вы добыли эту тайну, как вы утверждали в вашем прошении, поданном в Большой Совет?
   – Монсеньор…
   – Впрочем, начнем по порядку… Вы действительно барон фон Востпур?
   – Да, монсеньор.
   – Это ваше письмо?
   Генерал иезуитов вынул из связки одну бумагу и подал ее барону.
   Барон взглянул на нее и сделал утвердительный знак:
   – Да, монсеньор, это мое письмо.
   – И вы можете показать мне ответ секретаря Большого Совета?
   – Вот он, монсеньор.
   Барон протянул францисканцу письмо со следующим простым адресом:
...
   «Его превосходительству барону фон Востпуру».
   В нем содержалась одна только фраза:
...
   «Между пятнадцатым и двадцать вторым мая, Фонтенбло, гостиница „Красивый павлин“.
А. М. D. G.[6]
   – Хорошо, – кивнул францисканец, – все в порядке, говорите.
   – У меня отряд, состоящий из пятидесяти тысяч человек; все офицеры подкуплены. Я стою лагерем на Дунае. В четыре дня я могу свергнуть с престола императора, который, как вы знаете, противится распространению нашего ордена, и заместить его принцем из его рода, которого мне укажет орден.
   Францисканец слушал, не подавая признаков жизни.
   – Это все? – спросил он.
   – В мои планы входит европейская революция, – добавил барон.
   – Хорошо, господин Востпур. Вы получите ответ; возвращайтесь к себе и через четверть часа уезжайте из Фонтенбло.
   Барон вышел, пятясь назад, с таким подобострастным видом, точно он откланивался самому императору, которого собирался предать.
   – Это не тайна, – прошептал францисканец, – это заговор… Впрочем, – прибавил он после минутного размышления, – будущность Европы теперь не зависит от австрийского двора.
   И красным карандашом, который был у него в руке, он вычеркнул из списка имя барона фон Востпура.
   – Теперь очередь кардинала, – продолжал он, – со стороны Испании мы имеем, конечно, нечто более серьезное.
   Подняв глаза, он увидел духовника, который, как школьник, покорно ждал его распоряжений.
   – А-а! – сказал он, заметив эту покорность. – Вы говорили с хозяином?
   – Да, монсеньор, и с врачом.
   – С Гризаром?
   – Да.
   – Значит, он вернулся?
   – Он ждет с обещанным лекарством.
   – Хорошо, если понадобится, я позову его; теперь вы понимаете всю важность моей исповеди, не правда ли?
   – Да, монсеньор.
   – В таком случае пригласите испанского кардинала Херебиа. И поскорее. Так как вы теперь знаете, в чем дело, то на этот раз останетесь здесь, потому что по временам мне делается дурно.
   – Не позвать ли доктора?
   – Нет еще, подождите… Только испанского кардинала… Ступайте!
   Через пять минут вошел кардинал, бледный и встревоженный.
   – Мне сказали, монсеньор… – пролепетал кардинал.
   – К делу! – глухим голосом произнес францисканец.
   И он показал кардиналу письмо, которое тот написал в Большой Совет.
   – Это ваш почерк? – спросил он.
   – Да, но…
   – А ваше приглашение?
   Кардинал колебался с ответом. Его пурпур был возмущен власяницей бедного францисканца.
   Умирающий протянул руку и показал кольцо. Кольцо произвело свое действие, которое было тем сильнее, чем выше был ранг того лица, к которому обращался францисканец.
   – Тайну, тайну, скорее! – потребовал больной. Говоря это, он опирался на руку своего духовника.
   – Coram isti?[7] – с беспокойством спросил кардинал.
   – Говорите по-испански, – приказал францисканец, проявляя самое живое внимание.
   – Вам известно, монсеньор, – продолжал по-кастильски кардинал, – что, согласно условиям брака инфанты с королем французским, упомянутая инфанта, так же как и король Людовик, отказалась от всяких притязаний на владения испанской короны?
   Францисканец кивнул утвердительно.
   – Отсюда следует, – излагал кардинал, – что мир и союз между двумя королевствами зависит от соблюдения этой статьи договора.
   Францисканец снова кивнул.
   – Не только Франция и Испания, – сказал кардинал, – но и вся Европа будет потрясена, если одна из сторон нарушит договор.
   Снова утвердительный знак со стороны больного.
   – Таким образом, – заключил кардинал, – человек, способный предвидеть события и ясно различать то, что лишь как туманное видение мелькает в сознании обычных людей, то есть мысль о грядущих благах или бедствиях, – такой человек предохранит мир от величайшей катастрофы. Можно будет обратить на пользу ордена события, угаданные тем человеком, который их подготовляет.
   – Pronto! Pronto![8] – торопил его францисканец, бледнея все более.
   Кардинал наклонился к самому уху умирающего.
   – Монсеньор, – сказал он, – мне известно, что французский король решил при первом же предлоге, каковым может послужить, например, смерть испанского короля или же брата инфанты, с оружием в руках потребовать от лица Франции наследства, и в моем распоряжении есть подробно разработанный политический план Людовика Четырнадцатого на этот счет.
   – Где этот план? – спросил францисканец.
   – Вот он, – ответил кардинал.
   – Чьей рукой он написан?
   – Моей.
   – Это все, что вы хотели сообщить?
   – Мне кажется, монсеньор, я сообщил достаточно, – отвечал кардинал.
   – Это правда, вы оказали ордену большую услугу. Но каким путем вы раздобыли эти подробности, с помощью которых вы составили этот план?
   – Слуги французского короля у меня на жалованье и передают мне обрывки бумаг, уцелевших в камине.
   – Вы очень изобретательны, – прошептал францисканец, пробуя улыбнуться. – Господин кардинал, через четверть часа вы покинете эту гостиницу; ответ будет вам послан. Ступайте!
   Кардинал удалился.
   – Позовите ко мне Гризара и разыщите венецианца Марини, – сказал больной.
   Духовник повиновался, а францисканец тем временем вынул свои бумаги и, вместо того чтобы вычеркнуть имя кардинала, как он сделал это по отношению к барону, поставил возле него крестик. Затем, выбившись из сил, упал на кровать и прошептал имя доктора Гризара. Очнувшись, больной выпил половину лекарства, которое ему подал доктор; венецианец и духовник стояли подле двери.
   Венецианец выполнил те же формальности, что и два его конкурента; так же, как и они, проявил нерешительность при виде двух посторонних, но, успокоенный приказанием генерала, открыл ему, что папа, встревоженный могуществом ордена, задумал провести полное изгнание иезуитов и старается заручиться для этой цели помощью европейских дворов. Он перечислил союзников папы и рассказал о предполагаемых мерах для выполнения этого плана, он также назвал тот остров Архипелага, куда после ареста предполагалось сослать двух кардиналов, адептов одиннадцатого года, следовательно, высших чинов ордена, вместе с тридцатью двумя наиболее видными римскими иезуитами.
   Францисканец поблагодарил синьора Марини. Разоблачение папского плана оказывало немалую услугу ордену. После этого венецианец получил приказание уехать через четверть часа и вышел из комнаты сияющий, как если бы перстень – символ первенства – уже был надет на его палец.
   Однако, когда он удалился, францисканец шептал, лежа на кровати:
   – Все эти люди – шпионы или же сбиры; ни один из них не годится в генералы; все они пооткрывали заговоры, никто не выведал тайны. Но не с помощью разрушения, войны, насилия следует управлять обществом Иисуса, нет – путем таинственного влияния, которое дает человеку моральное превосходство. Нет, преемник не найден, и в довершение несчастья господь поразил меня, я умираю. О, неужели общество рушится вместе с моей смертью, за неимением поддерживающей колонны? Неужели подстерегающая меня смерть положит конец ордену? Десять лет моей жизни навсегда упрочили бы его существование, потому что с воцарением нового короля перед орденом открываются самые блестящие перспективы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация